Андрей Жариков: «КРУШЕНИЕ КАНТОКУЭНА» – 3 | Повесть для юных читателей о разгроме Квантунской группировки войск Японии и военачальниках этой операции
журнал СЕНАТОР
журнал СЕНАТОР

КРУШЕНИЕ КАНТОКУЭНА

(повесть для юных читателей)
 

| начало |

 

Андрей ЖАРИКОВ - детский писатель-баталист

АНДРЕЙ ЖАРИКОВ
ветеран Великой Отечественной войны,
писатель-баталист.


Родился 7 ноября 1921 года в селе Татаново Тамбовского района Тамбовской области, в семье лесника. Отец, Жариков Дмитрий Никитович, – участник Гражданской войны, служил в 25-й дивизии В.И. Чапаева разведчиком и гармонистом. Мать, Прасковья Павловна, – домохозяйка. Супруга, Жарикова Екатерина Васильевна, – врач. Дочь, Алла Андреевна, – инженер-полиграфист. Сын, Владимир Андреевич, – редактор издательства.
Андрей Жариков воспитывался в патриотическом духе. Уже в 10-м классе он был принят в Коммунистическую партию. Это был единственный случай в Тамбовской области, когда школьника приняли в партию.
После окончания средней школы в 1940 году поступил в Тамбовское артиллерийско-техническое училище, которое окончил досрочно, в первые дни Великой Отечественной войны. В воинском звании воентехник 2-го ранга (лейтенант) Андрей Жариков убыл на Ленинградский фронт на должность начальника артиллерийского снабжения 849-го артиллерийского полка. Через год он уже стал капитаном. В действующей армии непрерывно находился три года, был ранен в ногу и руку, но оставался в боевом строю.
В районе Синявино войска 2-й ударной армии сражались в окружении. А. Жариков пробился с боем в ночное время к окруженным войскам на двух тракторах с боеприпасами. Это значительно облегчило выход частей из окружения. Лично вывел из окружения до двух сотен (в основном раненых) солдат без потерь.
В январе 1943 года, в дни прорыва блокады Ленинграда, вел огонь из трофейных немецких пушек, подавляя огневые точки противника.
Со своим полком участвовал в освобождении городов Белгород, Харьков, Черкассы, Корсунь-Шевченковский, Умань, Бельцы и другие. С боями форсировал Днепр, Днестр, Южный Буг, Прут. На реку Прут А.Д. Жариков вышел в числе первых из воинов 52-й армии 2-го Украинского фронта. Вместе с товарищами, захватив паром, успешно форсировал Прут.
С августа 1944 года Андрей Жариков учился на курсах при Военной артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского. А в 1946 году он поступил на оперативно-штабной факультет Военной академии тыла и транспорта. Успешно окончив учебу, получил назначение в Генеральный штаб. В 1954 году ему поручили возглавить научную группу на испытательном атомном полигоне в районе Семипалатинска. Там Андрей Дмитриевич находился три года и был участником испытаний атомных и водородных бомб. При взрыве мощной водородной бомбы был, как и другие испытатели, контужен, потерял более 50% слуха.
Определяя уровень радиоактивного заражения в Абайском районе Семипалатинской области, Жариков обнаружил несколько буртов пшеницы, зараженной выше допустимой нормы. Он самостоятельно, не дожидаясь распоряжения командования, принял решение сжечь зерно. Были неприятности за «самовольное» решение, но удалось избавить людей от радиоактивного заражения.
Спустя годы за выполнение задания командования на атомном полигоне ветеран подразделений особого риска Андрей Дмитриевич Жариков был награжден орденом Мужества. Среди писателей России он первый кавалер этого ордена.
Еще в военную пору Андрей Дмитриевич пытался заниматься литературным творчеством: писал стихи, пьесы для самодеятельных коллективов и очерки. Однако первая книга «Подвиги юных» вышла только в 1959 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем почти каждый год издавались по одной-две книги для читателей дошкольного и школьного возраста: «Повесть о маленьком сержанте», «Смелые ребята», «Невидимки», «Беспризывники».
В 1976 году полковник А.Д. Жариков ушел в отставку и получил возможность вплотную заняться литературой. Он первым из писателей Советского Союза написал повести о полководце Г.К. Жукове «Солдатское сердце», о рождении и боевых действиях 2-й гвардейской армии «В землянках не гасли светильники», о разгроме Квантунской группировки армии Японии «Крушение «Кантокуэна».
На счету А.Д. Жарикова более трех десятков книг, сотни рассказов и очерков, опубликованных в журналах и газетах. Андрей Дмитриевич – лауреат премии имени А. Фадеева, К. Симонова, П. Васильева, удостоен диплома Комитета по печати. Он – член Союза писателей России и Союза журналистов, член Международной ассоциации писателей-баталистов и маринистов. А.Д. Жариков – член Совета писателей-ветеранов войны Московской писательской организации. Живет в Москве с 1949 года.
Так распорядилась история литературы, что в печати имеется только одна статья, написанная полководцем о писателе. Она принадлежит перу Маршала Советского Союза И.С. Конева и опубликована под заголовком «О писателе и воине – Андрее Жарикове» в журнале «Детская литература» в 1972 году, № 5. О творчестве писателя и его книгах издано немало статей, как профессиональных, так и популярных.
Есть у писателя книга «В бой ходили юные». В предисловии книги сказано, что Андрей Жариков передает свой гонорар за книгу детям Ташкента, пострадавшего от землетрясения. Несколько тысяч своих книг писатель подарил школам и детским библиотекам.
К 50-летию Победы в России открыто третье поле ратной славы нашей Отчизны – Прохоровское. А.Д. Жариков – участник боев под Прохоровкой – в период строительства мемориала написал более десяти статей и очерков о строительстве храма и брошюру «Заутреня на Прохоровском поле».
За боевые подвиги и безупречную службу Родине А.Д. Жариков награжден орденами Мужества и Отечественной войны I степени, тремя орденами Красной Звезды, орденом «Знак Почета», многими медалями.
А.Д. Жариков имеет высокие разряды по стрельбе из пистолета и охотничьего ружья. Его увлечения – охота, рыбалка, чтение, игра на музыкальных инструментах.
Любимым занятием он считал сочинение коротких рассказов и сказок для детей.

ВПЕРЕД, ГВАРДЕЙЦЫ!

Вокруг станции Чойбалсан, восточного форпоста Монгольской Народной Республики, в июле сорок пятого за неделю вырос приземистый и просторный военный лагерь. Он напоминал огромный склад под открытым небом – штабеля боеприпасов, пирамиды бочек с горючим, длинные ряды боевой техники. И всюду отдельными островками зеленели палаточные городки – летние жилища солдат и офицеров. Под палящим солнцем стояли сотни танков, орудий, самоходных артиллерийских установок, автомашин. На ветру хлопали полотнищами безоконные палатки.
Настало раннее утро, все всколыхнулось, пришло в движение, загудело, запылило, и колонны танков, самоходных орудий и колесных машин устремились по бездорожью на восток. 6-я гвардейская танковая армия, закаленная в жестоких, победоносных боях с немецко-фашистскими войсками, начала свой новый боевой путь по безводной, пустынной степи к Большому Хингану. По пескам, затем по щебенчатому грунту сквозь непроглядные тучи пыли к крутым и скалистым горам. Авиационная разведка донесла: там нет противника. И это не случайно. Японское командование считало, что этот естественный барьер невозможно преодолеть механизированным войскам, а поэтому и не собиралось оборонять неприступные горы.
По замыслу советского командования, 6-я гвардейская танковая армия наносила удар совместно с другими армиями Забайкальского фронта в обход с юга мощного Халун-Аршанского укрепленного района противника в общем направлении на Чанчунь. А затем, действуя впереди общевойсковых армий, танковые войска уже на пятый день должны спуститься на Маньчжурскую равнину и, развивая наступление, установить связь с наступающими навстречу войсками 1-го Дальневосточного фронта. В этом случае основные силы Квантунской армии окажутся окруженными. Но пока нужно преодолеть пустыню Гоби, а затем «перепрыгнуть» через Большой Хинган.
Командовал 6-й гвардейской танковой армией Герой Советского Союза генерал-полковник А. Г. Кравченко. Еще в 1922 году Андрей Кравченко получил удостоверение красного командира из рук М. В. Фрунзе. До войны он закончил военную академию, командовал танковыми частями. Свои командирские способности А. Г. Кравченко проявил во многих сражениях на фронтах Великой Отечественной войны и был в ряду прославленных командармов.
Под его командованием танковые войска прошли с боями сотни километров, немало встречалось трудностей, но такой преграды танкисты-гвардейцы еще не видывали: впереди горы Большого Хингана. В накаленном солнцем танке душно, на броне – как на сковородке. Вода в бочках горячая. У некоторых воинов от жары открылось носовое кровотечение, врачи то и дело отправляли заболевших солдат и офицеров в полевой госпиталь. Жара и тучи пыли оказались для танкистов коварным противником. Командование приняло решение останавливать движение в полуденную жару.
К перевалам Большого Хингана танки генерала Кравченко подошли на рассвете. Первым стал преодолевать горный подъем по одному маршруту 5-й гвардейский танковый корпус. За семь часов десятки танков со скоростью пешехода поднялись на перевал, и воины ощутили прохладу. Был объявлен привал. Нужно было отдохнуть и привести в порядок боевую технику.
Спуск на Центральную Маньчжурскую равнину оказался более коварным, чем подъем на перевал. Хлынул ливневый дождь. На крутых участках танки и колесные машины спускались на тросах. Медленно и небезопасно. Рядом глубокие расщелины. Малейшая оплошность – и нет танка.
Преодолев Хинганский хребет сквозь горные теснины, советские войска широким фронтом растекались по Маньчжурской равнине. Однако погода не позволяла наращивать темпы наступления.
Высохшая земля размокла, как сухарь в воде. Колонны автомашин с горючим и боеприпасами безнадежно отстали. Танкисты испытывали острую нужду в топливе. Колонны растянулись на многие километры. Одна надежда на авиацию. На подвижных командных пунктах танкистов постоянно находились оперативные группы авиаторов 12-й воздушной армии маршала авиации С. А. Худякова. Они не только нацеливали бомбовые удары по японским гарнизонам и узлам сопротивления, но и обеспечивали танковую армию горючим и боеприпасами.
Используя успех танкистов Забайкальского фронта, общевойсковые армии наступали быстрыми темпами, охватывая с юга всю группировку японских войск в Маньчжурии. Подобного окружения миллионной группировки вражеских войск в истории войн еще не было.
Положение японских войск оказалось незавидным: средства телефонной и радиосвязи выведены из строя, авиация парализована, транспортное сообщение нарушено... Командование самураев было лишено возможности маневрировать резервами и оказать столь желаемое сопротивление на перевалах через Большой Хинган да и на подготовленных оборонительных рубежах. Ответные действия японских гарнизонов были слабыми и неорганизованными. Враг, бросая все имеющиеся боевые части и резервы, пытался, но уже не мог задержать продвижение советских войск.
Наступление 1-го Дальневосточного фронта маршала К. А. Мерецкова развивалось также успешно. Войска 1-й Краснознаменной армии генерала А. П. Белобородова и 5-й армии генерала Н. И. Крылова, проломив на широком фронте полосу пограничных укреплений противника, преодолевая обширные болота, озера, тайгу, сопки, спешили выйти в район Чанчуня, чтобы соединиться с ударной группировкой Забайкальского фронта и тем самым, как и намечалось, взять в кольцо Квантунскую армию.
Под ливневым дождем, сокрушив мощные долговременные сооружения японцев, войска 2-го Дальневосточного фронта генерала М. А. Пуркаева вместе с пограничниками и моряками форсировали реку Уссури и Сунгари, также успешно продвигались вперед, рассекая группировки врага ударами с севера.
По западным отрогам и долинам, сбивая внезапными лихими атаками вражеские заслоны, быстро продвигалась на юго-восток военно-механизированная группа советско-монгольских войск. Советский конник и монгольский цирик мчались рядом на своих горячих боевых скакунах с обнаженными клинками, наводя на врага ужас...
Быстро вошли в солдатский разговор слова: цирик (солдат) и батор (богатырь).
– Привет, цирик-богатырь! – говорил русский солдат.
– Сайн байну, солдат-батор! – отвечал монгольский воин.
В пустынных и горных районах после изнурительных жарких дней не прекращались дожди. Дороги и степи превратились в непролазное месиво. Даже на едва заметных подъемах машины буксовали, сползали вниз. Всюду застрявшие грузовики, артиллерийские тягачи и даже танки.
Обступив со всех сторон застрявшую машину, солдаты сталкивали ее в сторону, чтобы не попала под танк. Дороги в горах стали опасными. Того и гляди, сорвешься с крутизны на каменные гряды или в ревущий дождевой поток. А это – конец. Шансов выбраться живым нет.
Еще совсем недавно вода, мелодично булькая во фляге, была спасением и солдат берег каждую каплю, а теперь одно желание – избавиться от воды. Хотя бы на час выглянуло солнышко, чтобы отогреться и просушить одежду...
Когда вытаскивали застрявший грузовик, ефрейтор Колобов потерял в грязи левый сапог. Да что там сапог, едва сам не оказался под гусеницами. Залез в кузов грузовика в одном сапоге...
– Эй, водитель! – крикнул Колобов на полном серьезе, перевалившись через борт. – Одолжи левый сапог... Зачем тебе сапоги в кабине?
В ответ из кабины – хохот. Колобов – ротный балагур. Не поймешь, когда он шутит, а когда говорит всерьез. Что ни скажет, все смешно получается, а сам при этом не улыбнется.
– Что ни говорите, братцы, а на танке лучше, – вмешался в разговор сержант Котин. – Подогревает, и не приходится подталкивать. А тут неизвестно, кто на ком едет: мы на машине или она на солдатах.
– Кому как, – возразил Колобов, – а я чуть не испекся на танке. Только и думал, как бы во сне не свалиться.
– А как же мы без тебя жить будем? – послышался голос повара. – Кому котелок завещаешь?
– Не беспокойтесь, братцы, – не унимался Колобов. – Меня если и сам черт проглотит, я выход найду. Я что хочу сказать: на танке трудно. Сидеть неудобно. А здесь все же кузов, брезент над головой, и ветерком продувает, и не боишься, что свалишься, как старый дед с печки.
И опять хохот. Без таких весельчаков в роте скучно было бы. Но на этот раз Колобова сдерживала тряска. Машина на ухабах подпрыгивала, и ефрейтор, не дотягиваясь до лямок под тентом, чтобы держаться, плюхался на колени сидевших солдат.
Позади скалистые вершины гор, поросшие кустарником сопки, побелевшие солончаковые долины и необъятная степь. Вдали сливаются с небом синеватые хребты, справа показались хлебные поля.
У Колобова заныло в груди. Он вспомнил свою родную Рязанщину. Там в августе самая жаркая погода в поле. И на огороде дел много. В это время созревают огурцы, помидоры. Он ощутил на губах привкус кваса из ржаных отрубей с душистыми огурцами и укропом. Что может сравниться в жару с домашней окрошкой и кусочком вяленой рыбы? А до чего вкусный хлеб выпекает его жена...
Трем автомашинам с солдатами удалось опередить танки, и под вечер, когда опять задождило, они выскочили на шоссе. Вдали виднелись подернутые беловатой дымкой крыши. Еще через пять – десять минут открылись небольшие неуклюжие шалаши. «Неужели в них живут люди?» – подумал Колобов, хотел что-то сказать, но из шалашей ударили пулеметы.
Котин и Колобов первые выскочили из кузова и, отбежав от дороги метров на десять, прижались к липкой земле и открыли огонь из ручного пулемета. Еще не все солдаты покинули грузовик, как вражеский снаряд угодил в радиатор подошедшего командирского грузовика. Взметнулся белый пар. Капитан, сидевший в кабине, был убит, водитель – ранен.
Котин заметил еще одну вспышку орудийного выстрела. Полоснул из пулемета. Неожиданно «шалаши» оголились, и обнажились вражеские танки. Их было десять. Они быстро приближались к грузовикам, а за ними шла пехота.
Котин вставил новый диск и ударил метко по вражеским солдатам. Дружно заговорили пулеметы с третьего грузовика.
Несмотря на большие потери, японцы все еще бежали за танками. Наконец попали под кинжальный пулеметный огонь и уткнулись в землю возле самой дороги. Японские танки подошли вплотную и, видимо, не имея боеприпасов, начали лобовой броней долбить уже поврежденные грузовики. Машины, покинутые воинами, сползли на обочины. Один танк попятился, потом на скорости врезался в грузовик и, облитый бензином, вспыхнул, как факел...
Послышался нарастающий рокот моторов. Разбрасывая гусеницами комья грязи и покачивая устрашающе стволами орудий, к месту боя мчались танки Т-34. Они подоспели вовремя. За каких-нибудь две-три минуты бой был закончен.
Советские танки, самоходные артиллерийские установки и грузовики с пехотой все шли и шли. Объезжая на шоссе подбитые автомашины и японские танки, они исчезали в вечерней дымке.
Рота капитана Мякова до конца выполнила свой воинский долг. А в кабине автомашины, уткнувшейся развороченным радиатором в столб, склонив голову набок, сидел сраженный осколком снаряда командир роты. Словно заснул капитан Мяков.
В этом бою враг потерял более пятидесяти солдат и все танки. Более двухсот японцев были взяты в плен.
Когда раненого водителя несли к санитарному автобусу, он увидел ефрейтора Колобова:
– Вот теперь, браток, бери мои сапоги... И бей этих паршивых самураев за капитана и за меня.
...Небольшой китайский город, в котором долго хозяйничала японская военщина, был освобожден часа за три-четыре. Утром все еще моросил дождь, но на улицах было многолюдно. Слышались радостные голоса. Мальчишки бежали за машинами и давали солдатам яблоки, пожилые китайцы широко улыбались, низко кланялись, выражая свою искреннюю благодарность освободителям воинам Советской Армии.
На траурный митинг на площади собрались советские воины и многие жители города. Рота погибшего капитана Мякова стояла в почетном карауле. Со всех сторон к площади стекались местные жители. В руках у них были красные флажки.
На грузовик с опущенными бортами поднялся заместитель командира батальона Васнев. Сдавленным голосом майор открыл траурный митинг. В наступившей тишине замполит говорил о том, что советские войска пришли сюда как освободители. В боях за мир и счастье людей они не щадят ни своих сил, ни даже жизни.
Майор склонил голову перед гробом.
– С великой скорбью мы расстаемся с нашим боевым товарищем капитаном Мяковым, геройски прошедшим всю войну. Преданный сын Советской Родины, отец двоих детей, он всегда будет в нашей памяти... Клянемся, что выполним приказ Верховного Главнокомандования с честью, до конца будем верны своему воинскому долгу!
– Клянемся! – эхом отозвалось на площади.
А когда прогремел салют из винтовок и автоматов, неожиданно послышалась мелодия вальса «На сопках Маньчжурии». Все увидели над седой головой старой высокой женщины поддерживаемый руками пожилых людей трубастый граммофон. Под эту музыку в русско-японскую войну солдаты России ходили в атаку на врага. По щекам людей, державших граммофон, текли слезы.
Сержант Котин тоже плакал. В памяти всплыл разговор с капитаном в вагоне поезда под Читой. Вспомнил слова Мякова: «В конце войны написал жене о скорой встрече в Тамбове...» – и фотографию девочек-малышек.
Подумал сержант и о своем сыне Славе. Что ждет его впереди, где он сейчас... О том, что Слава уже солдат и где-то здесь на фронте, отец еще не знал.

 

БЕССОННИЦА

В степи, где на десятки километров не встретишь жилья, возле безымянного озера с пустынными берегами стояли защитного цвета палатки. Неподалеку от палаток четыре самолета. Один из них большой, с иллюминаторами. Самолеты ПО-2 в сравнении с ним казались воробьями рядом с орлом. Возле палаток вырыты небольшие окопы.
Полное бездействие японской авиации и надежное прикрытие советских войск с воздуха позволили штабным офицерам и хозяйственникам приготовить временный пункт управления и место для короткого отдыха командующего Забайкальским фронтом в открытой степи в сотне километров от войск.
Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский только внешне казался спокойным и невозмутимым. Что творилось в его душе, мог, пожалуй, догадаться только адъютант, постоянно находившийся рядом. Да и то не всегда. Родион Яковлевич умел сдерживать свои чувства.
В тот день командующий фронтом побывал в армии на командном пункте стрелкового корпуса, вылетал в район боев, на маршруты движения войск, принимал доклады генералов и офицеров и на месте отдавал приказы, советовал, требовал. С начала военных действий он спал урывками, устал, очень хотелось хоть немного отдохнуть. Неплохо бы окунуться с головой в озеро. Родион Яковлевич отлично плавал. Но озеро, как доложил офицер-связист, дежуривший у телефонов в палатке, соленое, мелкое, и подойти к воде трудно. Берег как тесто.
Бывало, Родион Яковлевич любил уединиться, хотя бы на несколько минут, где-нибудь в тихом уголке сада, на берегу реки или посидеть у раскрытого окна. В спокойствии и одиночестве быстрее проходит усталость. Он пошел к озеру. Адъютант хотел сопровождать, но Малиновский попросил вызвать для доклада генерала А. Г. Кравченко – командующего танковой армией – и своего заместителя по тылу генерала В. И. Вострухова. Родиона Яковлевича беспокоило снижение скорости продвижения войск гвардейской танковой армии, причина – задержка подачи танковым частям горючего.
– Я побуду один... – сказал он. – А вы займитесь своими делами.
Вечер был тихий. Солнце уже спряталось за причудливыми облаками, выползавшими из-за горизонта, и жара уступила место бодрящей прохладе. Легкие волны спокойно набегали на беловатый соленый берег и, легонько булькнув, откатывались назад, сливаясь со светлой бирюзой водной глади. Ленивый накат волн, монотонный плеск воды напоминали о далеком детстве в Одессе, о мирной, спокойной жизни. Всего лишь два-три часа прошло, как Родион Яковлевич возвратился из района боев одной из стрелковых дивизий, сражавшейся с многочисленным японским гарнизоном.
Находясь вместе с командиром дивизии на небольшой высотке и наблюдая в бинокль за боем, маршал Малиновский следил за действиями пулеметчиков. Прикрывая друг друга, солдаты короткими перебежками брали гарнизон врага в полукольцо, не давая ему вести ответный огонь.
Стрельба велась шквальным огнем из трех десятков пулеметов. Все грохотало, трещало, гудело, и над полем боя висело облако дыма и пыли. Мощное оружие – станковые пулеметы!
Вспомнил, как в империалистическую войну ему удалось пулеметным огнем остановить кавалерийскую атаку немцев. Но тогда молодой пулеметчик оказался в одиночестве.
Постояв на берегу скучного озера, Родион Яковлевич возвратился в палатку. Адъютант, молодой подполковник, доложил:
– Время ужинать, товарищ командующий. Все готово.
– Какой там ужин после такой жары, – садясь в раскладное кресло, ответил маршал. – Холодного и крепкого чая... Вы вызвали генералов Кравченко и Вострухова?
– Командующий танковой армией просит разрешения прибыть в восемь ноль-ноль, – доложил адъютант. – Генерал Вострухов уже вылетел. Только что получена радиограмма: вас приглашает на разговор по телефону Главком Василевский.
– Время? – спросил Малиновский.
– Сегодня ровно в полночь, – ответил адъютант. – И еще: сюда вылетел начальник штаба фронта генерал Захаров. Скоро будет здесь.
– Вот и прекрасно, – устало ответил Родион Яковлевич. – Подайте мне папку с донесениями и письмами.
Каждый день Малиновский просматривал почту, поступившую за день. На глаза попалось письмо, написанное неровным почерком на листке ученической тетради. Маршал надел очки и начал читать:
«Командующему фронтом товарищу Малиновскому от Ефимова Василия Федоровича.
Дорогой Родион Яковлевич! Знаю, что у вас дел много и за каждым солдатом глядеть командующий не может. Но у меня большая просьба: если случайно повстречаете моего внука Мирона, скажите ему, чтобы написал мне. Ушел добровольцем, пока никаких известий».
– Надо поискать в войсках фронта Мирона Ефимова, – прочитав письмо, сказал маршал. – Займитесь, пожалуйста.
Малиновский дочитал до конца последний документ и, что-то написав с угла на угол, еще раз приказал:
– Мирона Ефимова найти!
Где-то далеко громыхнуло, а потом необъятная степь опять погрузилась в полную тишину. Родион Яковлевич освободился от дел только в первом часу ночи. Самое время отдыхать, а он никак не мог заснуть. Сказывалось переутомление. К тому же разболелась поясница. После ранений во Франции она напоминала о себе всегда к перемене погоды.
Или бессонница призывает воспоминания, или раздумья и тревога о чем-то не дают спать. Казалось бы, все идет хорошо. Войска фронта, как доложил начальник штаба, действуют по плану, по всем просьбам командующих армиями меры приняты. Решены все вопросы, и оснований для беспокойства нет. Но что-то тревожит...
Еще раз мысленно прошелся по докладу начальника штаба фронта. Самое главное – события на фронте. Все остальное и незначительное пока можно оставить. Итак: события развиваются по плану. Контратаки японских частей в районах Линьси, Улан-Хото (Ванъемяо), Солунь успешно отражены. Войска 17-й и 39-й армий идут на Шэньян. На левом крыле фронта 36-я армия выбила противника из Хайлара и, окружив японский гарнизон в укрепленном районе, наступает на Цицикар. Авиация работает с полной нагрузкой. Наладилось, как доложил начальник тыла фронта Владимир Иванович Вострухов, снабжение горючим частей 6-й гвардейской танковой армии. Подходят колонны автомашин с боеприпасами, горючим, продовольствием. Директива Главнокомандующего фронтом выполняется. Тогда что же гложет, что беспокоит, тревожит сердце? Мирон. Парню семнадцать лет, комсомолец. В таком возрасте юноше можно доверить большое и ответственное дело. Правильно решил идти по стопам отца. Пусть поступает в военное училище. Но где он? Быть может, на другом фронте? Где бы ни был, а ефимовский характер проявит.
– Вы спите, подполковник? – спросил Родион Яковлевич.
– Нет, что-то не спится, товарищ командующий. Бессонница, – ответил адъютант. – В голове все вертится, летали много.
– Вы правы. Я тоже не сплю – видимо, по той же причине. – Малиновский вздохнул. – Не забудьте Мирона найти.
– Слушаюсь, товарищ маршал, – ответил адъютант. – Я помню.
Вспомнив Мирона, Родион Яковлевич возвратился в свое сиротское детство. Вспомнил, как голод загнал его на работу в подсобные и складские помещения галантерейного магазина одесского купца. Заработка хватало только на скудный харч. Пришлось мальчику надрываться, таская грузы на товарной станции, а позже батрачить у помещика. Какое страшное беззаконие, несправедливость, обман, унизительное отношение богатых к бедным! Единственная радость – ласка доброй и умной матери, сумевшей без мужа обучить сына грамоте. Как это пригодилось в его жизни.
С завистью смотрел маленький Родион на солдат и матросов, браво шагавших с песней по Одессе. Со всех сторон зеваки сообщали: «На войну с японцами». А позже, когда ему было шестнадцать лет, помогал своему дяде весовщику на станции Одесса-товарная, видел, как почти ежедневно отправлялись воинские эшелоны на войну с Германией. А что, если забраться тайком в пустой вагон и тоже на фронт? Не прогонят, найдется дело. А там и винтовку можно раздобыть. Вот так и стал Родион Малиновский солдатом. В шестнадцать лет начал осваивать азбуку войны. Шел в бой «за веру, царя и Отечество», готов был умереть за Россию, а унтер-офицер мог ударить его по лицу просто так, ни за что. Испытал презрение офицеров к низшим чинам, позже убедился в бездарности командования, добывавшего незначительный успех в боях только ценой солдатской крови.
В бессонную ночь воспоминания проносятся вихрем. То одно придет на ум, то другое. То вчерашнее, то далекое прошлое. Нахлынуло в памяти детство и скрылось. Вспомнил только что состоявшийся разговор с начальником штаба фронта генералом М. В. Захаровым. Докладывал генерал по карте, не пользовался записями, говорил только о главном: где войска, какие задачи выполняют и как обеспечены. Захарову пришлось за свою службу быть и артиллеристом, и штабным работником – занимал должность начальника службы артиллерийского снабжения, а во время войны был начальником штаба фронта. Свое дело он знал превосходно.
Генерал Захаров порадовал маршала сообщением об успешном продвижении войск 1-го Дальневосточного фронта. Маршал Мерецков принимает все меры, чтобы как можно скорее перерезать коммуникации, идущие из портов Северной Кореи в Центральную и Восточную Маньчжурию, чтобы противник не мог не только маневрировать войсками, но и уходить в порты. Еще немного – и вся группировка вражеских войск окажется в клещах. Забайкальский и 1-й Дальневосточный фронты в ближайшее время соединятся. Все идет по плану.
Предугадать свой жизненный путь невозможно. Думал ли Родион Яковлевич, когда начинал службу в Красной Армии командиром пулеметного взвода, что через двадцать пять лет будет Маршалом Советского Союза? Конечно, нет. Не мог предвидеть, что придется быть начальником штаба полка, затем дивизии, корпуса. Он не стремился к повышению в должностях и воинских званиях. Единственное, к чему рвался, – к учебе. Никогда не испытывал такого счастья, как в годы, проведенные в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Он закончил академию в 1930 году.
В 1937 – 1938 годах Родион Яковлевич участвовал добровольцем в гражданской войне в Испании на стороне республиканского правительства. Он был военным советником, общался с республиканским командованием: испанцы его уважительно называли «компаньеро Малино». За участие в боях в Испании Малиновский был награжден орденом Ленина и орденом Красного Знамени. Его военный опыт, приобретенный в первую мировую, в гражданскую войну в России, в боях в Испании, пригодился сначала для преподавательской работы в военной академии, а затем на фронте.
Полководческий талант Родиона Яковлевича ярко проявился в Великую Отечественную войну. Уже в 1941 году он становится командующим фронтом. Во фронте три общевойсковые армии, танковые, артиллерийские, авиационные и многие другие соединения и части. Численность фронта в годы войны в среднем была около миллиона воинов. Чтобы умело управлять таким огромнейшим объединением боевых частей и выполнять задачи стратегического масштаба, нужны незаурядные способности и прочные военные знания.
Малиновский командовал Южным фронтом, затем Юго-Западным, 3-м и 2-м Украинскими фронтами. Под его командованием войска освобождали Донбасс, Правобережную Украину, Молдавию, Румынию, Венгрию, Австрию, Чехословакию. Брали города: Запорожье, Никополь, Одессу, Николаев, Кишинев, Будапешт, Вену, Прагу.
Вспоминая свое прошлое, Родион Яковлевич переносился мысленно в тихие уголки, на берег спокойной речки с белыми лилиями, в цветущие украинские сады, на зеленые луга с ромашками...
Уже рассвело, когда Родион Яковлевич заснул.

 

МОРСКИЕ ДЕСАНТНИКИ

Во Владивостоке, в одном из охраняемых приморских зданий, на флагманском командном пункте командующего Тихоокеанским флотом ждали Маршала Советского Союза А.М. Василевского и Адмирала Флота Н. Г. Кузнецова.
В просторном помещении возле большой – во всю стену – карты, подсвеченной электрическими лампами с обратной стороны, сидели в креслах командующий 1-м Дальневосточным фронтом Маршал Советского Союза К. А. Мерецков, командующий 2-м Дальневосточным фронтом генерал армии М. А. Пуркаев, командующий Тихоокеанским флотом адмирал И. С. Юмашев, генералы и офицеры. Все они внимательно смотрели на карту.
Матросы-операторы, находившиеся за этой стеклянной живописной схемой, принимали по радио сведения о боевых действиях флота и постоянно передвигали черные фигурки кораблей и судов, что позволяло всем, кто находился в зале, следить за боевыми действиями флота на всем морском театре военных действий.
Начальник штаба флота вице-адмирал А. С. Фролов водил указкой по карте и негромко пояснял К. А. Мерецкову, где находятся в данный момент наши корабли и морская авиация.
– Умно придумано, – заметил маршал. – Все как на ладони. Не то что в матушке-пехоте...
– Это доступно и сухопутным штабам, – сказал адмирал Юмашев. – Но для этого нужна хорошая радиосвязь со всеми войсками, чтобы своевременно получать данные о боевой обстановке и наносить их на карту.
– В том-то и дело, – согласился Мерецков. – Связь нужна хорошая. Вот такая карта на стекле с подсветкой изнутри была у нас в военной академии. Но то академия... Во фронтовой землянке такую не сделаешь.
За стеной слышался разговор радистов. Они принимали закодированные боевые донесения из штабов военно-морских и авиационных частей.
– Скажу вам, друзья дальневосточники, ваше Приморье очень похоже на район Карелии, – продолжал Мерецков. – Тоже бездорожье, леса, постоянные дожди. Тяжело там было.
– Не случайно вас, имеющего опыт боев на Волховском фронте и Карельском, послали сюда, – сказал Юмашев. – Опыт – большое дело.
– Я здесь служил. В 1935 году был начштаба Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Но до вашего опыта мне далеко, – улыбнулся маршал. – Вы здесь с 1939 года. Каждую бухточку знаете...
– Не могу возражать, Кирилл Афанасьевич, знаю, – ответил адмирал. Вот одного не могу понять: почему так долго они добираются? Не случилось ли что?
– Я тоже начинаю волноваться, – сказал Мерецков. – По времени маршал Василевский и адмирал Кузнецов уже должны быть во Владивостоке. Но в такую погоду все может случиться.
Когда Главнокомандующий маршал А.М. Василевский с группой генералов и офицеров вылетел на специальном самолете из войск Забайкальского фронта во Владивосток, с востока надвигались тучи. Синоптики не сулили ничего хорошего, но Василевскому было крайне необходимо встретиться с командующими 1-м и 2-м Дальневосточными фронтами и с командующим Тихоокеанским флотом, чтобы на месте решить ряд вопросов. Одновременно в небо поднялся еще один самолет, на борту которого находился Адмирал Флота Н. Г. Кузнецов.
Перелет из Монголии через Забайкалье и Хабаровск в Приморье был трудным. Самолеты шли за толщей грозовых облаков. К вечеру поднялась сильная буря, и самолеты совершили вынужденную посадку на одном из военных аэродромов далеко от Владивостока.
Время на войне дорого. Маршал Василевский и адмирал Кузнецов вместе с сопровождавшими их генералами и офицерами продолжили свой путь на дрезине.
На флагманском командном пункте они появились только перед рассветом, уставшие и промокшие. Поздоровавшись, Василевский сел возле большого стола и сказал спокойно и неторопливо:
– Ну, что, товарищи, давайте начнем. – Он обратился к Мерецкову: Пожалуй, с вас, Кирилл Афанасьевич. Не очень подробно, у нас времени мало.
– Противник, стремясь не допустить прорыва главной группировки войск 1-го Дальневосточного фронта в Харбин и Гирин, – стал докладывать командующий, – сосредоточил в районе Муданьцзяна четыре пехотные дивизии, отряды смертников и другие части. – В продуманном докладе Мерецкова не было ничего лишнего. – Ударная группировка фронта – 1-я армия генерала Белобородова и 5-я армия генерала Крылова полностью прорвали полосу укреплений противника. Условия для наступления трудные: сильные дожди превратили даже маленькие речушки в серьезные препятствия. Уровень воды в реках поднялся до четырех метров. Долины затопило водой, дороги размыло. Но наступление развивается стремительно. – За пять-шесть минут Мерецков дал полную характеристику войскам противника и своим армиям, доложил о принятых им решениях. – Заверяю вас, товарищ Главнокомандующий, что в указанный срок мы отрежем Квантунскую армию от Кореи, выйдем в Центральную Маньчжурию и соединимся с войсками Забайкальского фронта.
Василевский сразу же попросил командующего 2-м Дальневосточным фронтом Пуркаева начать свой доклад и тоже предупредил – только покороче.
Максима Алексеевича Пуркаева, участника гражданской войны, маршал Василевский знал хорошо. Член партии с 1919 года, Пуркаев был в начале войны начальником штаба Юго-Западного фронта, командовал армиями, а затем Калининским фронтом. С 1943 года он на Дальнем Востоке и, пожалуй, лучше многих, присутствовавших здесь, знал театр военных действий.
Главком Василевский обратился к Н. Г. Кузнецову:
– А теперь послушаем, как развиваются события у моряков.
Николай Герасимович Кузнецов хорошо понимал, что в данном случае необходимо заслушать доклад командующего Тихоокеанским флотом адмирала И. С. Юмашева. И, посмотрев на него, сказал:
– Прошу, Иван Степанович. И немного поподробнее о высадке морских десантов...
Адмирал Юмашев взял указку, неторопясь подошел к стеклянной карте.
– Прошу вас, товарищ Маршал Советского Союза, – обратился он к Василевскому, – утвердить мое решение на высадку десантов в Юки, Расин и Сейсин, чтобы помешать отходящим войскам противника переправиться морем в Японию.
– Желательно бы услышать характеристику этих объектов, – сказал Василевский.
Адмирал Юмашев доложил, что порты и базы Северной Кореи, расположенные в ста сорока – двухстах километрах от Владивостока, имеют хорошо оборудованные гавани, на которых базируются японские боевые корабли и суда. Противодесантная оборона гаваней и прилегающего побережья состоит у противника из отдельных опорных пунктов с большим количеством дотов и дзотов. Гарнизоны портов многочисленны и могут быть усилены за счет отступающих войск. Города опоясаны двумя линиями обороны и минными полями, дотами и дзотами.
– Высадка десантов в значительной мере облегчит нам дальнейшее наступление вдоль побережья, – послышался голос маршала Мерецкова.
Эта идея была поддержана Юмашевым. Он подчеркнул, что действия десантов согласованы планом взаимодействия фронта и флота и, продолжая доклад, сказал, что безраздельное господство в воздухе советской авиации, а также большие потери японского флота в транспортных судах привели к нарушению морских коммуникаций, связывающих Японию с Северной Кореей, Южным Сахалином и Курильскими островами.
Когда Юмашев закончил свой доклад, но все еще стоял возле карты, маршал Василевский облегченно вздохнул.
– Думаю, что Тихоокеанский флот успешно решает свою задачу. Благодарю вас, товарищ командующий флотом. Но впереди еще сложная операция по очистке Южного Сахалина и Курильских островов. А что нам скажут авиаторы? И неплохо бы открыть окно. Пусть заглянет дневной свет. А в Москве сейчас ночь...
Совещание неожиданно было прервано. Маршала Василевского вызывала Москва.
Для переговоров с Генеральным штабом была подготовлена специально оборудованная комната. На столе возле телефона мигало небольшое табло: «Вызывает Верховный Главнокомандующий».
– Докладываю, товарищ Сталин. Войска фронтов и флот действуют по утвержденному плану.
Главком Василевский спокойно и четко доложил о ходе операций на всех трех фронтах, о подготовке к высадке крупных десантов.
– Товарищ Василевский, благодарю вас за подробный доклад, – сказал Сталин, и голос его был слышен так ясно, словно он был в соседней комнате. – Наступление наших войск против Квантунской армии в Маньчжурии, на Ляодунском полуострове и в Северной Корее должно вестись с возможной быстротой до тех пор, пока японские войска действительно не прекратят сопротивления, не сложат оружия и не сдадутся в плен.
– Все будет выполнено, – ответил Василевский, пользуясь небольшой паузой.
– И еще, товарищ Василевский, – заметил Сталин. – Срочное освобождение Южного Сахалина и всей гряды Курильских островов приобретает особо важное для нас значение. Согласуйте с начальником Генерального штаба содержание ответа на радиограмму штаба Квантунской армии о согласии капитулировать. Пока японское правительство только говорит об этом, а войска сопротивляются...
Десантники батальона морской пехоты, в котором начал службу восемнадцатилетний Слава Котин, на ночь разместились в трехэтажной школе. По стеклам барабанил дождь, за окном вспыхивали молнии. Здание сотрясалось от ударов грома, и Славе казалось, что к берегам подошли японские корабли и палят из пушек по городу. Потом обуревала страшная мысль: а может, в эту дождливую темную ночь американцы бомбят японские острова атомными бомбами и грохот доносится до нашего Приморья...
О том, что на японские города Хиросиму и Нагасаки были сброшены американские атомные бомбы, десантники батальона узнали из газет. Тяжелое чувство вызвало у солдат это известие. Старшина Яценко, знаток военного дела – он прошел всю войну с гитлеровской Германией, – пожимал плечами:
– Не знаю, при чем тут города? Там дети, женщины, старики. Они-то не причастны к войне...
Слава Котин только что стал засыпать, когда раздалась грозная команда: «Подъем! Тревога!» Впопыхах Слава схватил автомат, а шинель забыл. Хорошо, что сосед Борис Чуркин под вспышку молнии увидел забытую шинель, схватил ее.
– Не бросай, пригодится...
Погрузка на корабли началась с рассветом. Дождь утих. Над морским горизонтом появилось огромное оранжевое солнце. Скользящие лучи отражались от гладкой воды и слепили глаза.
Посадка заняла не много времени. Все делали как на тактических занятиях – быстро, четко, без суеты. Вдруг появятся вражеские самолеты? Медлить в таких случаях нельзя.
Отчалили от родного берега. На причале люди машут руками, платками, головными уборами. Возвращайтесь с победой, товарищи!
...Корабли все дальше и дальше уходили от тихой бухты, и вот уже берег растворился в дымке. Роте автоматчиков повезло: их разместили на палубе. Любуйся морем сколько хочешь.
Шли «самым быстрым», вода, разрываемая форштевнем, кипела, и пенный след тянулся до самого горизонта. Когда бойцы на палубе мысленно прощались с родным берегом, командир десантной роты приказал всем подойти ближе к нему. Десантники обступили командира.
– Садитесь поплотнее, – сказал старший лейтенант. – Слушайте внимательно: наша боевая задача высадиться в порту Сейсин, захватить приморскую часть города и удерживать ее до подхода главных сил.
Он стал говорить о том, как нужно действовать каждому взводу после высадки на берег, повторяя сказанное капитаном 1-го ранга Якоревым на совещании командиров подразделений.
– Вы солдаты не обстрелянные, но хорошо обученные, – говорил командир роты. – Высаживаемся быстро. Держаться ближе к командиру отделения и слушать его команду. Вперед – перебежками. Один прикрывает другого, и смелее, смелее, смелее! Гранаты беречь, запасы у нас не велики. Рота должна захватить и удержать мосты. Город не очень большой, но важный. Есть предприятия. А вот какой там гарнизон и где он, не знаем.
В обед каждому десантнику выдали по банке крабов и колбасу. Хлеба сколько хочешь. Кое-кто крабов не ел. Слава положил банку в вещевой мешок.
Потом все дремали, привалившись друг к другу. Спать хотелось и Славе, но он терпел. Время тянулось медленно.
Боря Чуркин стоял у борта и разговаривал с бывалым матросом.
– Скажи мне, морская пехота, на чем держится флаг? – спросил матрос.
– На древке, – ответил Борис, – по-морскому – на штыре.
– Рассмешил... Флаг наш держится на гафеле, запомни.
– А ты, видать, не соленый матрос, – послышался голос старшины Яценко. – Флаг корабельный держится на душах морских. Я, брат, в десантах не один раз бывал. К тебе пришвартовался сухопутный боец, а ты сразу свое удальство напоказ. А один известный воин сказал: «Уважай боевого товарища, потому что он вместе с тобой идет в атаку против общего врага». Кто так сказал?
– Не знаю, – пожал плечами матрос.
– Старшина Яценко так сказал. Запомни.
...Показался берег и разбросанные по склонам гор дома. Неожиданно катера окутала густая дымовая завеса, грохотавшая разрывами снарядов. Повернули к берегу, скрываясь в дыму. Стреляла японская артиллерия. Было страшно. Попади в катер хоть один снаряд – спасения нет... К счастью, снаряды плюхались далеко от бортов. Со стороны моря на бреющем полете пронеслись наши самолеты. С берега доносились громовые взрывы.
Скорее бы высадиться. Все же на земле чувствуешь себя уверенней.
Под прикрытием плотного дыма, стреляя по берегу из крупнокалиберных пулеметов и зенитных пушек, катера ворвались в гавань с хода и прижались к пирсу. Началась высадка. Все торопились, но растерянности не было.
Котин выскочил на берег вслед за старшиной Яценко. Он не отставал от бывалого фронтовика. И хотя у солдата Котина на гимнастерке красовалась медаль «За отвагу» и многие думали, что он уже бывалый боец – все для него здесь было новым, как и у любого молодого солдата.
Слава, так же как и Яценко, упал на землю, осмотрелся, потом вскочил, побежал, пересекая открытое место от берега до строений. И, как старшина, растянулся у самой стены, плотно к ней прижался.
– Не робей! – подбадривал Яценко. – Бьет, гад, из окон.
Старшина вскочил, ловко, наотмашь бросил ручную гранату-«лимонку» в окно второго этажа и тут же побежал, стреляя, вдоль улицы. Вскоре он исчез за углом одноэтажного дома.
На ротных тактических занятиях Слава бросался в атаку с криком «ура» и косил из автомата условного «противника». А теперь, когда отовсюду стреляли и где-то рядом оглушительно грохотала пушка, а противника не видно, он растерялся и не смог применить ни один тактический прием. В настоящем бою оказалось все не так. Но все же Слава почувствовал в эту минуту свою силу и принял верное решение. Он, как и Яценко, одним броском достиг угла дома и несказанно обрадовался, увидав старшего лейтенанта и старшину. Откуда-то появился и Боря Чуркин – он перемахнул через забор из плоских камней. Возбужденный, лицо красное.
– Мы тута! – сказал он, пытаясь шутить даже в этой горячей обстановке.
– Вот что, старшина, давай с ними вперед, – приказал командир роты. Где-то вон там за городом река. Надо найти мост и взять его под охрану. Я соберу роту и тоже – к мосту...
– Все в полном порядке, – ответил Яценко. – Меня учить не треба! За мной, хлопцы!
В районе железнодорожного моста велась сильная перестрелка. Японцы, несмотря на потери, в открытую бросались на десантников, пытались задержать их у моста.
В порту стрельба не затихала. Ожили туповерхие сопки, опоясывающие город полукольцом. С них стреляли пушки. Когда пробирались к шоссейному мосту, старшина Яценко высказал верную мысль: «Хоть японцы нас и не ожидали, жарко будет!»
До моста оставалось метров двести, когда на шоссе появились грузовики с японскими солдатами. Соскочив с машин, солдаты рассыпались в цепь и, что-то визгливо выкрикивая, бежали к мосту. Десантники-автоматчики, притаившись, подпустили их метров на сто и дружно ударили по бегущим. Японцы от атаки отказались, залегли и вели беспорядочный огонь из винтовок. Их офицеры то и дело вскакивали, безуспешно пытаясь увлечь своих обреченных вояк в атаку.
Тем не менее один японец подкрался со стороны берега и бросился с ножом на старшину. Не будь рядом Славы, он вонзил бы нож в спину Яценко. Котин дал очередь из автомата, и вражеский солдат, раскинув руки, упал навзничь.
– У, паршивый самурай! – не сдержался Яценко. – Глядите, офицер шашку обнажил, опять призывает своих в атаку... А ну, хлопчики, выдержку! Подпустить поближе.
Неожиданно справа грозно застучал «максим». К его голосу старшина Яценко за войну привык. Он что-то хотел еще сказать, но шагах в десяти разорвались сразу три мины, потом еще и еще...
– К берегу! Всем к берегу! – крикнул Яценко, на ходу стреляя в бегущих японцев.
Вражеские минометчики стреляли метко, и группа автоматчиков под командованием старшины вынуждена была отойти к берегу реки. Как нужна была в этот момент артиллерия! Но пока пушки с десантом не прибыли, а орудия кораблей не могли подавить невидимые цели.
Заняв оборону у реки, десантники остановили атаку японцев и задержали продвижение их автомашин к шоссе. Тем временем около сорока наших бойцов пробились по кукурузному полю к вражеской автоколонне с тыла. Неожиданная атака застала японцев врасплох...
Бой не затихал всю ночь. Утром обстрел из пушек и минометов с сопок усиливался. В группе Яценко пятеро убитых, семеро раненых. Патроны на исходе, гранат нет.
– Беги в порт. Там, чую, тихо. Найди капитана 1-го ранга Якорева, который был с нами на катере, – приказал старшина Котину. – Доложи: срочно нужна Подмога!
Слава еще не успел уйти, как Борис Чуркин приволок за ворот раненого японского солдата. Маленький, коренастый, кривоногий.
– Захвати этого с собой, – сказал Яценко. – Может, командованию «язык» нужен... А ты, Чуркин, не самовольничай...
– Он сам гадюкой подполз ко мне, – оправдывался Чуркин. – Ранен в ногу, а ползет...
– Чего ждешь? – прикрикнул старшина на Котина. – Иди и без подмоги не возвращайся!
Прижимаясь ближе к реке и прикрываясь кустами, Слава тащил пленного километра два, но железнодорожного моста все еще не было видно. Пленный японец, припадая на левую ногу, шел нехотя, озирался по сторонам. Неожиданно он упал, закатил глаза под лоб и перестал дышать. Слава растерялся. Во фляге ни капли воды. Сбегал к реке за водой. Нагнулся, стал лить из каски воду в рот японцу и в это время почувствовал сильный удар в живот. Мгновенно оказался под японцем. Блеснуло лезвие ножа... Слава закрыл глаза и тут же же услышал непонятный приглушенный треск, словно надломился сучок дерева. Облегчение... Открыл глаза. Видит: стоят два парня. Японец лежит на боку, обхватив руками голову.
Один из парней с загорелым русским лицом, на голове копна русых волос, в обрезанных до колен рваных брюках и в ветхой полосатой тельняшке. Второй – кореец, чуть ниже ростом, в соломенной шляпе с большими полями и в длинной рубашке. Оба босые. Кореец держал в жилистых руках толстую суковатую палку.
– С ними нужно быть осторожным, – сказал русоволосый и передал отнятый у японца Славин кинжал. – Ему, подлому, помощь оказывают, а он тебя ножом в сердце... Вставай, красноармеец, мы свои. Я Сергей, а это мой друг Сун.
– А как вы оказались здесь? – растерянно спросил Слава.
– В яме сидели. Пули свистят... Пушки японские по домам бьют. Из города все убежали. Вот и мы спрятались. Всё видели. Опоздай мы на секунду...
Сергей объяснил, что он – русский, был с отцом Суна на советском торговом судне, потопленном японцами. Отец Суна спас его от верной гибели.
Если бы Слава в то время спросил, на каком именно корабле был Сергей, он узнал бы о судьбе своей матери. Но уточнять подробности времени не было. Главное, встретил друзей. Вместе добрались до железнодорожного моста, где наши бойцы начисто разгромили японцев. Долго искали капитана 1-го ранга Якорева, и только вечером встретившийся солдат подсказал, где разместился штаб десантного отряда.
– Пленных у нас хватает, «языки» тоже есть, – сказал Якорев, когда Котин доложил ему обо всем. – А вот переводчиков нет. Выражаю вам, рядовой Котин, благодарность за этих ребят. Оставляю их при штабе. А ты веди пополнение в свою роту... Даю вам бойцов из резерва.
Под утро в синеве моря отчетливо были видны военные корабли. В порт подходили основные силы десанта – бригада морской пехоты под командованием генерал-майора В. П. Трушина.
16 августа военно-морская база Сейсин была полностью очищена от противника. На высоком здании города-порта развевалось подхваченное морским ветром красное полотнище флага!
Десантники радостно встретили подошедшие передовые части 1-го Дальневосточного фронта. В Сейсине состоялись многочисленные митинги, на которых выступавшие корейцы горячо благодарили советских воинов за освобождение от японских захватчиков.

 

И НЕ ТОЛЬКО ТОПИЛИ СУДА...

Людмила Николаевна в тот теплый летний вечер была в хорошем настроении. Радио сообщило об успешном наступлении советских войск под Орлом и Курском. Радовало и завершение трудного рейса в Америку. Скорее бы закончилась война... Нелегко женщине быть постоянно в плавании. Сколько было случаев нападения боевых кораблей на советские безоружные торговые суда и караваны.
Капитан судна, скупой на комплименты, за ужином в кают-компании заметил:
– Сегодня наш доктор в приподнятом настроении. Но насколько мне известно, Людмила Николаевна, мы придем в Советскую Гавань не раньше, как завтра к полудню, а вы уже в праздничном наряде.
– Сегодня у меня нет больных, товарищ капитан, – ответила врач, хочу вечером отдохнуть на верхней палубе. Море спокойное, теплое.
– Это прекрасно. Мы почти дома, – сказал капитан.
В кают-компании сразу повеселело.
Повар приготовил отменный ужин – напек пирожков с паштетом и заслужил похвалу моряков. Все улыбались, шутили. Радость вполне объяснима: завершался длительный очередной и небезопасный рейс в Сан-Франциско. Еще несколько часов – и судно доставит в Советскую Гавань сгущенное молоко, яичный порошок, свиную тушенку в банках, медикаменты. Все это будет затем отправлено на фронт и детям. Команда сойдет на берег. Моряки ступят на родную землю. Людмила Николаевна напишет сестре в Читу, нет ли новостей о муже.
После ужина она вышла на палубу. Свободные от вахты моряки всматривались в сторону родных берегов. Попутный ветерок, теребя гладь моря, помогал кораблю прибавить скорость, и появлялась надежда прибыть в порт на часок-другой раньше. Мореходы говорят, что последние часы многодневного плавания кажутся вечностью.
Пожалуй, самые счастливые люди на корабле – радисты. Они постоянно держат связь с землей, знают что-то важное, интересное, но держат это в тайне. Только капитан имеет право на полную радиоинформацию. Уже темнело, вода казалась черной. На палубу вышел и радист Сережа Сидоров. По-военному поприветствовал врача.
– Какие новости в эфире, юнга?
– Доктор, я давно уже не юнга, а радист второго класса, по должности – дежурный радиоузла, – сдержанно заметил Сергей. – А во-вторых, никаких новостей сообщить даже вам не могу.
– Ну, если не хочешь, – Людмила Николаевна взяла его за руку, побудь со мной. Ты уже порадовал нас всех передачей о наступлении наших войск.
Сережа был похож на ее Славу – такого же возраста, светловолосый, голубоглазый и всегда опрятный, – и это вызывало у врача материнское чувство к юноше.
– Ты счастливый, Сережа, – сказала она. – Дома тебя ждет мама... А мой Слава лишен такой возможности...
– Счастье не только в этом, – ответил Сергей, – счастье... это исполнение желаний, а мое желание – стать капитаном корабля, только оно не сбудется. Я совершил ошибку: бросил школу и закончил, как вы знаете, всего-навсего языковые курсы.
– Ну и что? Это же хорошо, – сказала Людмила Николаевна. – Ты прекрасный радист, знаешь японский язык, а тебе только шестнадцать лет. Учись в вечерней школе, а потом поступишь в мореходное училище, еще лучше – в военно-морское...
Сергей услышал то, о чем мечтал сам.
– Хорошо бы, – вздохнул он. – Но...
Договорить ему не удалось. Недалеко от корабля взбугрилась вода, и показалась подводная лодка.
– Торпеда!
Сергей вмиг бросился к Людмиле Николаевне и заслонил ее, как солдат в бою защищает своего командира.
Вслед за первой торпедой, прорезая на огромной скорости морскую гладь, неотвратимо неслась к кораблю вторая. В наступивших сумерках показалась всплывшая вражеская подводная лодка. Страшной силы удар, и блеснуло пламя... Взрыв. Еще взрыв...
Кто бы мог подумать, что в Японском море, недалеко от родных берегов, подводная лодка страны, с которой заключен пакт о нейтралитете, так вероломно нанесет удар по беззащитному торговому судну... Все окуталось дымом, небо стало сдвигаться куда-то назад, все грохотало, трещало.
Людмила Николаевна почувствовала мгновенный удар и вслед за этим стала захлебываться соленой водой... Очнулась она не скоро. Ее бросало то вверх, то вниз, и она видела то небо, то лица незнакомых людей. Кто-то приблизился к ней, шевелил губами, видимо, что-то говорил, но она ничего не слышала. Догадалась, что она в баркасе. И снова забытье. Очнулась в темноте. Душно, и очень болит спина. Пошарила руками по сторонам: что-то твердое, сухое. Стала понемногу шевелить руками, ногами, поворачивать голову. В ушах сплошное шипение. Контузия. Дотронулась до ушей, почувствовала прикосновение своей руки. Да, ясно: слух восстановится. «Но почему так болит спина?» Опять забытье. Теперь очнулась она уже не на баркасе, а в просторном трюме.
Напрягая память, Людмила Николаевна мысленно представила себе, как все случилось. Взрывом ее выбросило в море, упала спиной, поэтому так болит позвоночник. «Если из баркаса меня перенесли свои, то почему здесь никого нет рядом?»
В мучительных догадках прошло немало времени. Людмила Николаевна была в бредовом состоянии, когда в трюме посветлело. В потолке зажглась маленькая электрическая лампочка. Возле лестницы стоял человек, он был в каком-то балахоне, лица не видно.
Людмила Николаевна приподняла голову, осмотрелась. Вокруг окованные железом ящики, она лежит на одном из них. Человек покачнулся и стал приближаться. Присел, поставил железную миску с едой и удалился. В миске была отварная рыба.
Теперь стало ясно: она на чужом судне. «Но где же другие, которых она видела на баркасе? Или все это ей показалось?»
Через несколько часов, а может быть через несколько суток, Людмила Николаевна услышала рокот мотора. Рокот усиливался, и где-то стукнуло. «Слышу. Я слышу!» – подумала она.
Стало светло, и опять возле лестницы появился человек. Он, как и в первый раз, поставил миску и большую кружку воды. На этот раз в миске было немного рисовой каши. Когда человек ушел, Людмила Николаевна отпила несколько глотков воды и остатками умылась. Есть не стала. Мучил один вопрос: «Почему я здесь?»
Через несколько минут человек появился снова, и не один. К удивлению и радости, он привел Сергея. Лицо у юноши в кровоподтеках, ноги едва переставляет.
– Людмила Николаевна! Вы живы? Не бойтесь, говорите. Это японец, и он не понимает по-русски.
– Где я? Что с нашими? – спросила врач.
Сергей говорил торопливо, боялся, что японец уведет его.
– Всего лишь нескольких человек подобрали японцы. Всех допрашивали. Где наши люди, я не знаю.
– Я ничего не поняла, в голове гудит, плохо слышу, – уже не говорила, а выкрикивала Людмила Николаевна. – Повтори громче!
– Мы в пле-ну!! – громко, по слогам сказал Сергей. – Япо-нец тре-бует узна-а-ть, что вам нужно?
– Переведи: мне нужна медицинская помощь.
Сергей перевел. Японец учтиво поклонился.
И опять темнота. Затем пришли два японских матроса и унесли Людмилу Николаевну на допрос. В просторном кубрике за столиком сидел, оскалив крупные зубы, японец в черном костюме. После того как внесли Котину, привели Сергея. Он был в порванной одежде, босой.
Сначала японец улыбался, неторопливо кланялся, потом глаза его сверкнули, как обнаженные кинжалы, и на лице застыла брезгливая гримаса.
– Спросите у доктора, знает ли она, кто потопил ваше судно? прошипел японец.
– Я видела перед взрывами всплывшую подводную лодку, – ответила Людмила Николаевна. – Она могла быть только японской.
– Переведите! – посмотрев на Сергея и притворно улыбаясь, сказал японец. – Мы, японцы, спасли вас. Ваш военный корабль потопили американцы... – Японец откинулся на спинку кресла и задрал голову кверху, словно любовался потолком.
У Людмилы Николаевны не было сил спорить с этим негодяем, но попросила Сережу пояснить японцу, что убеждена – преступление совершили японцы.
Лицо у японца стало похоже на оскаленную морду кровожадного хищника.
– Мы спасли вас, доктор, и еще нескольких солдат и офицеров. Все уже отправлены к берегам СССР. Из-за вас мы задержали переводчика. Вас не отправили по состоянию здоровья.
Сергей перевел слова японца и добавил:
– Он врет. Все наши товарищи после допроса исчезли. А с нами они что-то не торопятся...
– Переведи ему: японцы потопили наше торговое судно с продуктами для детей, а не боевой корабль. Мы не нарушали территориальных вод! И последнее: что он от меня хочет?
Японец опять заулыбался, стал кивать головой.
– Извините, мы не знали, кого спасали. Нам известно только одно: ваш корабль потоплен американцами. Вам окажут врачебную помощь, предоставят отдых и переправят в СССР. Людмила Николаевна готова была поверить. Но Сергей, насмотревшись допросов и испытав на себе жестокость японцев, не верил ни одному его слову.
– Что она говорит? – спросил японец.
– Врач требует, чтобы не держали ее в погребе, – настойчиво потребовал Сергей. – И чтобы дали лекарство, постель и воду.
– Мы удовлетворим просьбу доктора, – пообещал переодетый в штатский костюм офицер, – если она прекратит клеветать на его императорского величества флот, что наша подводная лодка потопила ваш корабль. – Японец заулыбался и прижал ладонь к груди. – Мы всегда готовы помочь русским, тем более русской женщине.
– Я не буду этого переводить! – возразил Сергей. – Вы врете!
– Доктора в отдельную каюту со всеми удобствами! – приказал офицер. Переводчика в трюм. Пусть подумает, прежде чем говорить.
В течение следующих суток Сергея не допрашивали. Он сидел со связанными назад руками в том же трюме, в котором до него находилась врач Котина. Потом его перевели в кубрик, и все тот же офицер, только теперь он был в мундире, сказал ему по-японски:
– Забирайте одежду. Вы будете моим переводчиком. Вы не отрицаете, что врач Котина во время торпедирования советского торгового корабля находилась рядом с вами?
– Нет, не отрицаю. Мы были вместе, – ответил Сергей.
– Врач Котина сказала, что она отчетливо видела на подводной лодке, которая потопила советское судно, американские опознавательные знаки... Вы тоже видели?
– Нет, я не видел. Было темно, – ответил Сергей и заметил на столике записывающий аппарат – магнитофон.
Врача Котину и радиста Сергея Сидорова поместили в разных каютах, дали одежду, кормили. К Сергею приходил японец в белом халате, смазывал раны и синяки, полученные на допросе.
Однажды он принес Сергею газеты; в них сообщалось, что американская подводная лодка потопила в Японском море советское торговое судно, а японский рыболовный корабль спас команду, в составе которой женщина и подросток.
– Всех вас сначала приняли за советских офицеров с боевого корабля, заговорил японец. – У нас есть данные, что ваши торговые суда помогают американцам. А мы с американцами воюем. Теперь ясно: американцы потопили ваш корабль не случайно – они хотят рассорить СССР с Японией. Под нашим флагом они встречают ваши торговые суда и топят их...
– Я не знаю, зачем из нас хотят сделать ложных свидетелей. Все это шантаж, – сказал Сергей. – Передайте командованию, что мы просим отправить нас домой.
Через три дня Сергея привели в кубрик, где японский офицер допрашивал русских матросов.
– Переведи, – приказал офицер. – Советское торговое судно потопили американцы. Мы подобрали некоторых русских матросов и хотим доставить их в корейский порт, потому что наш корабль Владивосток не принимает.
После того как Сергей перевел сказанное японцем, один матрос в гневе выкрикнул:
– Это неправда! Японец заставляет нас подписать бумагу, что нас потопили американцы...
Когда Сергей перевел сказанное матросом, японец велел увести русского матроса.
– Они не подпишут ложные показания, – сказал Сергей.
– Всех в трюм! – приказал японец.
Судьба матросов была трагичной. Японцы связали каждого из них и бросили в темный трюм без воды и пищи.
Радиста Сидорова пощадили по одной причине: он знал японский и мог понадобиться им в качестве переводчика.
Ночью кто-то ключом открыл дверь каюты, в которой спал Сергей, и бросил на постель спасательный жилет. Сергей подумал: провокация. Он спихнул на пол шуршащий сухой жилет и сказал по-японски: «Постель занята». Человек бесшумно подскочил и торопливо заговорил, мешая русские и японские слова: «Я корейца... Тебя спасать будет. Близко берег... Бросайся в море...»
«И все-таки провокация. Только выйду из кубрика, и меня бросят за борт... А вдруг это... спасение?»
– Куда идти? – спросил Сергей по-японски.
– За мной! Быстро! – ответил человек. – Очень быстро!
Пробежав по узкому коридору и поднявшись на палубу, Сергей столкнулся с часовым. Оторопел. Матрос отвернулся, словно не заметил беглеца.
Было предрассветное время. Моросил дождь. Сергей, оказавшись у кормы, торопливо надел жилет и прыгнул за борт...
В 1946 – 1948 годах в Токио шел судебный процесс над главными японскими преступниками. На этом процессе выяснились многие злодеяния, совершенные японскими военными на протяжении всего времени подготовки и хода второй мировой войны.
На суде подтвердилось, что морские пираты Японии за 1941 – 1945 годы потопили десять советских транспортов.
Тогда же бывший главнокомандующий японской Квантунской армией генерал Ямада в ходе предварительного следствия признал себя виновным в том, что осуществлял непосредственное руководство работой бактериологических отрядов «731» и «100» по изысканию наиболее эффективных способов применения бактериологического оружия и его массовому производству для военных целей. Другими словами, признал себя виновным в том, что осуществлял непосредственное руководство подготовкой бактериологической войны против СССР, Китая, Монголии, Англии, США и других стран.
Японские особые отряды и их филиалы были расположены поблизости от границы с Советским Союзом. Работу бактериологических лабораторий возглавлял генерал-лейтенант медицинской службы С. Исии. В лабораториях изготовлялись бактерии чумы, холеры, сибирской язвы, тифа, газовой гангрены... Смертоносные средства испытывались на людях. Ежегодно только для одного отряда «731» японская жандармерия поставляла до 600 человек. Ни один из них не остался в живых.
На суде стало известно, что многие подобранные в море советские, американские, китайские граждане, а также военнопленные и дети, схваченные в результате бандитских нападений на монгольские и китайские селения, отправлялись в специальные лаборатории для испытания на них смертоносных бактерий.
Все это не плод воображения, а неопровержимые факты, признанные самими же преступниками, запротоколированные на суде в Токио на многих языках мира.
Среди тех, кто был доставлен в филиал бактериологического отряда для испытания на них невидимого смертоносного оружия, оказались и судовой врач Котина и все оставшиеся в живых из команды торгового судна.
«Изобретатели смерти» не торопились испытать действие бактерий на Людмиле Николаевне. Они заставили ее лечить зараженных людей. Возможности выживания больных интересовали японских бактериологов.
Людмила Николаевна подчинилась, чтобы хоть немного продлить жизнь людям и облегчить их страдания. Согласилась и потому, что при удобном случае надеялась бежать.

 

ШАНГО – ХОРОШО!

До города оставалось километров десять, когда выдвинувшимся вперед подразделениям было приказано остановиться. Из-за колючего кустарника, где укрылась рота лейтенанта Василия Салыкина, были видны крыши пригородных домов и две высокие трубы, из которых валил черный дым. Почему остановка солдаты не знали. Быть может, впереди противник? А может, следует ждать, пока подойдут главные силы армии? Ротам и батареям было приказано находиться в готовности отражать нападение противника со стороны города.
Дотемна рыли в каменистом сухом грунте неглубокие траншеи, устанавливали пулеметы и орудия, потом ужинали в потемках, и команда «отбой» была дана только в полночь.
После гибели командира роты Мякова произошла перестановка. Котин и Колобов получили повышение в должности: первый стал командиром взвода, второму доверили отделение. В отделении тринадцать солдат. Все новички, прибывшие из резерва. Молодые и необстрелянные.
Колобов в действующей армии с сорок первого, прошел рядовым стрелковой роты от Москвы до Берлина, несколько раз лежал в госпиталях, но никогда не командовал солдатами. Получив в подчинение отделение, он преобразился: перестал балагурить и говорить стал с хрипотцой, не торопясь. Он знал всех своих бойцов. С солдатами Колобов умел ладить. С каждым поговорит, у каждого проверит оружие, обувь, обмундирование. При обходе всех спросит: сыт ли, не болит ли что и найдет минуту для беседы. Рассказывал солдатам о былых сражениях. Для молодых воинов – «академия».
В ту ночь отделение Колобова разместилось под навесом, где хранились высохшие стебли кукурузы. Приказав часовому смотреть в оба, командир расстелил шинель и улегся на мягкую постель рядом со своим другом сержантом Котиным.
– Давно не спал под навесом, – сказал он, подсовывая под голову вещевой мешок. – Здесь мы хорошо отдохнем...
Только заснул Колобов, как послышался требовательный голос:
– Товарищ командир, срочно в штаб! И на одной ноге!..
– Это почему же на одной? – удивился сонный Колобов, застегивая ворот гимнастерки.
– Комбат так сказал. – Солдат кинул за спину автомат. – Не отставай, Котин!
– А я не Котин, я – Колобов.
– А зачем же вскочил? Где Котин?
– Здесь я, – отозвался сержант. – Остаешься за меня, Колобов.
– Есть остаться за командира! – отчеканил Колобов. Небольшая походная палатка командира батальона была недалеко, но темной ночью в зарослях полыни без проводника найти ее невозможно.
На складном столике светили два карманных фонарика. Один – ярко, а другой – тусклым красноватым светом.
Майор взял фонарик, который светил ярко, и навел луч света на человека в длинной беловатой рубахе. Он был небольшого роста и босоногий.
– Этот китайский патриот знает, где притаились камикадзе. Знаешь, кто это такие? – спросил майор.
– Смертники.
– Слышал, но ни разу не видал, – ответил сержант Котин.
– Век не видать бы их! – в сердцах бросил командир батальона. Заживо продали себя императору, а когда узнали, что Квантунская армия разбита, не против в живых остаться...
Майор осветил сержанта с головы до ног, потом остановил круг света на впалой груди китайца и стал говорить громко, словно туговатому на ухо собеседнику:
– Вот ему покажи, товарищ, где ты повстречал смертников. Он пойдет со своими солдатами и возьмет в плен всех камикадзе. Можешь указать то место?
– Они за слива-дерева попрятались близко от дороги, а утром будут бросаться под ваши танки. Я знаю... Это опасный японский солдат. Но у них нет винтовки. И совсем мало их, только пять.
– А ты откуда так хорошо знаешь русский язык? – поинтересовался майор.
– О! Я был слуга у русского эмигранта. Генерал Богоявленский. Он уже умер, а его семья совсем близко. Я за скотом смотрю. – Китаец поклонился.
– Надо бы проводнику обувь дать какую-нибудь, – предложил Котин. Как-то неудобно: мы в сапогах, а он разутый.
– Нет, не надо, совсем не надо, – возразил китаец. – Обувь делает громко шум, а мы подкрадемся тихо...
– Понял, Котин? – спросил майор. – А если понял, то всему взводу разуться. И тихо. Вот он говорит, что они залезли в земляные норы и сверху закрылись кукурузными стеблями. Задача: подкрасться и всех взять в плен! Если будут сопротивляться или убегать, уничтожить! Все ясно? Выполняй! К
итаец опять поклонился майору, но на этот раз сложил ладони перед своим лицом.
Когда вышли из палатки, китаец схватил шершавой рукой руку сержанта и заговорил взволнованно:
– Спасибо, товарищ, спасибо. И не бойся, это трусливые японцы. Я говорил с одним камикадзе. Я пас волов, а он подошел ко мне и сказал: «Япония потерпела крах, нет смысла умирать за императора». Значит, они уже не настоящие камикадзе. Я ему ответил: «Сдайся русским, они справедливые, пленных не убивают». Но он трясет головой: «Нет, смертников убивают».
– Чепуха, конечно, – сказал Котин. – Мы не уничтожаем военнопленных. Ну, пошли, я подниму свой взвод.
Как приказал майор, весь взвод разулся. На ноги намотали портянки. Котин и Колобов проверили у каждого солдата снаряжение, не гремит ли что. Котелки и саперные лопаты оставили на месте. Всем, кто в ту ночь вышел на боевое задание, была поставлена конкретная задача: с кем идти рядом, по какому сигналу набрасываться на врага. Было решено развернуться в цепь и прочесывать придорожную местность до самого моста.
Но когда через час-полтора пришли на место, китаец вдруг сказал, что принятый маневр плохой, опасный, и пояснил:
– Как только будет схвачен хоть один смертник, все другие убегут или подорвут себя.
– Что ты предлагаешь? – спросил сержант.
– Моя думает так: вы притаитесь. Моя будет кричать по-японски: «Сдавайтесь, Красная Армия обещает сохранить вам жизнь. Зачем умирать за императора? Японская армия уже разгромлена. Вы все окружены». Я – китайца, люблю СССР и добра хочу...
– Послушай, сержант, он дело говорит, – сказал вполголоса Колобов. Эти смертники враз могут взорвать и себя, и наших ребят, если мы не успеем скрутить им руки.
Китаец взял руку Котина и прислонил к своей груди:
– Вот мое сердце говорит, что надо делать.
– Согласен. Но не подходи к ним, мил человек, близко. Смертник может ударить ножом.
Проводник быстро исчез в ночи.
Минут через пять-шесть он что-то выкрикивал вдали на японском языке, перебегая с места на место. Его голос слышался то слева, то справа. Потом стало тихо, но не надолго. Проводник опять стал что-то выкрикивать, и, как показалось Котину, кто-то ему кричал в ответ.
– Отозвался один, – сказал Колобов. – Может, я побегу туда с ребятами?
– Давай! – согласился Котин. – Но тихо.
Едва ефрейтор Колобов с пятью солдатами ушел вперед, как на дороге неожиданно вырос темный силуэт человека. Он стоял на одном месте. В темноте невозможно было увидеть, есть ли у него оружие.
– Ложись! – приказал шепотом сержант. – Не стрелять.
Человек зашевелился, но с места не двигался. Потом что-то крикнул, словно протявкал щеночком, и исчез.
– Пинтохин, Лыков! Тихо вслед за ним! Напасть незаметно. Мгновенно заломить руки, чтобы он не успел взорвать заряд.
– Есть! – ответил Пинтохин. – Коля, за мной!
Не прошло и минуты, как послышался бас:
– Знамо, не вырвешься!
Вскоре Пинтохин вместе с Лыковым, таким же могучим солдатом, приволокли смертника, увешанного, как парашютист, сумками. Японец что-то бормотал, крутил головой, но не сопротивлялся, не пытался убегать.
– Вот досада, никто не знает, что он говорит... – сокрушался сержант Котин. – Снимите с него взрывчатку, – приказал он.
– Товарищ командира! – кричал из темноты проводник. – Эй, эй! Товарищ!
– Мы здесь! – отозвался Котин.
– Не стреляй, товарищ командира! Это мы: один китайца и три японца...
– Сюда, мы ждем! – еще раз крикнул сержант.
Смертники были увешаны взрывчаткой, заложенной в прочные брезентовые сумки. Никто из них не мог сам снять смертоносный груз, намертво застегнутый их командиром.
– Они просят, – сказал проводник, – убить их здесь, чтобы император на том свете не узнал, что их взяли в плен...
– Мы гарантируем жизнь всем, кто сдался в плен, – объяснил Котин. – А император японский теперь не накажет солдат. Все японские войска окружены и сдаются в плен.
Китаец долго объяснял что-то японским солдатам.
– А где же еще один? – спросил Котин. – Ты сказал, что видел пятерых.
Китаец не успел ответить. Не так далеко тишину распорола автоматная очередь, а потом блеснуло пламя и раздался взрыв.
Японцы что-то говорили, взволнованно размахивали руками и порывались бежать туда, где раздался взрыв.
Вскоре появился Колобов со своими солдатами.
– Убегал, – доложил он. – Я полоснул вверх, чтобы напугать, а он, дурак, взорвался.
– Знамо, взорвался, вон как громыхнуло, – заключил флегматичный Пинтохин.
– Слушай, товарищ, – обратился Котин к проводнику, – спроси у японцев, есть еще смертники здесь?
– Нет, больше нет, – ответил проводник. – Уже спрашивал. – Он стал разговаривать с японскими солдатами, подскакивал то к одному, то к другому, а потом перевел: – Они говорят, что мост заминирован и, возможно, там за рекой есть охрана.
– Ну, что ж, – заключил сержант. – Срочно возвращаться к своим!
В пути один из японцев не умолкая говорил проводнику, а тот переводил, что он еще молодой солдат и не отвечает за присягу, которую дал императору. Зачем умирать, если он не жил, как другие камикадзе, не имел много денег. Старые, ожиревшие камикадзе могут умирать, потому что они ели сколько хотели, имели много денег. А в его семье восемь детей...
Другой японец сказал, что у камикадзе три смерти: от взрыва своей взрывчатки, а если струсил, то от сабли командира, и от пули врага, если сдался в плен...
– Враки! – сказал Колобов. – Ни одного пленного мы пальцем не тронем. А вот японцы зверствуют над нашими людьми.
– Знамо, – согласился Пинтохин. – Мне один земляк в полку сказывал, что эти смертники целыми ротами набрасываются. И как очумелые. Их лупят, а они лезут да еще орут по-своему: «Умрем за императора! Банзай!»
– Разговоры прекратить! – потребовал сержант. – Прибавить шаг!
...Ночная темь уже растворялась, и Котин заметил, что один японец удивленно посматривает на его ноги.
– Послушай, товарищ, – обратился он к проводнику, – объясни японцам, что Красная Армия не босиком ходит. У нас есть сапоги, а на боевое задание пошли нарочно без сапог.
– Шанго, – ответил китаец, но переводить не стал. Лишь ворчал тихо по-русски: «Японский закон грозит китайца смертью за то, что китайца ест рис... Полиция ни за что забирает китайца, до смерти травит собаками... Китайца ненавидит японца».
Маршал Малиновский, прочитав донесение штаба, в котором сообщалось о захвате в плен смертников, написал на уголочке листа: «К награде всех!»
– Интересное донесение, – сказал он члену Военного совета генералу Тевченкову. – А кто-то доказывал мне, что смертники не сдаются... Вот почитайте, что сообщает один полк.
Пока генерал читал донесение, маршал изучал другие документы и делал пометки на полях.
– А вот полюбуйтесь, – восторженно сказал Родион Яковлевич и стал читать вслух: – «При бомбардировке г. Хайлар авиационными силами Красной Армии подчиненные мне войска отступили в местечко Шиньсхен и в данное время находятся здесь в составе 1000 с лишним всадников. Только что, сейчас, то есть в 6 часов утра 11 августа, я услышал, что войска, вверенные Вам, вступили в местечко Улан-Дарган. А поэтому спешу доложить Вам о своем желании со всеми моими силами вступить под Ваше высокое покровительство». Каково? – спросил Малиновский. – Это пишет командующий 10-м военным округом Маньчжоу-Го генерал Чжоу Линь командиру нашего 94-го стрелкового корпуса генералу И. И. Попову.
– Нет ничего разумнее, – ответил генерал, – как всем японским войскам поскорее сложить оружие. О решении Военного совета фронта добровольно перешедшие на сторону Советской Армии маньчжуро-монгольские части разоружать, а личный состав распускать по домам им известно.
– Нужно сообщить об этом Главнокомандующему, – сказал Родион Яковлевич. – Думаю, что Александр Михайлович (он имел в виду маршала Василевского) вылетел во Владивосток. Самое время активных действий Тихоокеанского флота.
Маршал хотел еще что-то добавить, но явился адъютант и доложил, что самолет готов к вылету. В то утро командующий фронтом решил побывать на командном пункте командующего 17-й армией генерала А. И. Данилова, куда должен был прибыть для согласования вопросов взаимодействия командующий конно-механизированной группой генерал И. А. Плиев и начальник штаба Вооруженных Сил на Дальнем Востоке генерал С. П. Иванов.
– Поинтересуйтесь, Александр Николаевич, – прощаясь с членом Военного совета генералом Тевченковым, сказал Родион Яковлевич, – сдаются ли воинские части противника на других фронтах?
От Тамсаг-Булака на востоке МНР, куда перебрался из Читы почти весь штаб Забайкальского фронта, до КП 17-й армии на ПО-2 чуть больше часа полета. Внизу – порыжевшая под палящим солнцем скупая степь. Лишь кое-где пасутся табунки лошадей, белеют жилища монголов. Земля словно кнутом иссечена. Многочисленные колонны машин и танков оставили продольные длиннющие узкие колеи. Кое-где стоит неподвижно танк или автомашина видимо, вышли из строя во время бурного продвижения войск из районов сосредоточения. Бегут навстречу друг другу автоколонны.
Родион Яковлевич стал прикидывать в уме, на что обратить внимание командующего конно-механизированной группы советско-монгольских войск. Прежде всего – учитывать условия местности. Пока – степь, а впереди будут горы. Нельзя отставать, нужны мощные передовые отряды, нужна надежная авиационная разведка. Письмо, которое прочитал генерал Тевченков, подсказывало: сначала нужно установить, не хочет ли гарнизон сдаться в плен без боя, не выбросил ли белый флаг? И только в случае сопротивления нанести бомбовый удар, а вслед за ним артиллерийский налет. Значит, нужно изменить тактику выдвижения артиллерии. Поскольку у противника нет авиации, можно иметь артиллерийские полки в первом эшелоне наступающих войск. Им не угрожает нападение с воздуха.
Мысленно Родион Яковлевич вел разговор с генералами, которые ожидали его на командном пункте. Он знал их хорошо. Генерал Иванов молодой, ему только 38 лет. Высокий, статный. Во время Сталинградской битвы был начальником штаба 1-й танковой армии в звании полковника. В декабре сорок второго Иванов уже генерал – начальник штаба Юго-Западного фронта, затем начальник штаба Воронежского, Закавказского, 3-го Украинского фронтов. Опыт у молодого генерала богатый.
Такой же молодой и энергичный Исса Александрович Плиев – командующий конно-механизированной группой. Сын бедного крестьянина-осетина начал службу в Красной Армии в 1922 году рядовым в отряде особого назначения. Ветеран красной кавалерии. И не случайно его, прославленного командира кавалерийских соединений, Героя Советского Союза, назначили командующим советско-монгольской конно-механизированной группой войск.
Еще в 1936 году по приглашению правительства Монгольской Народной Республики Исса Александрович был направлен в составе группы советских военных специалистов на должность инструктора штаба Объединенного военного училища Монгольской народно-революционной армии. За три года он овладел монгольским языком, узнал особенности театра военных действий, где теперь возглавляет мощную группу советских и монгольских войск.
В боях под Москвой, когда погиб легендарный генерал Доватор, его место занял Плиев и успешно командовал кавалерийским корпусом.
Родион Яковлевич вспомнил, как создавал у себя на 3-м Украинском фронте конно-механизированную группу в составе 4-го гвардейского кавалерийского и 4-го гвардейского механизированного корпусов с частями усиления. Командующим группой был назначен генерал-лейтенант Плиев.
Войска группы Плиева в первых числах апреля сорок четвертого года в распутицу вышли в тыл противника и, развивая наступление по Черноморскому побережью и устью Днестровского лимана, первыми ворвались в Одессу – в родной город Родиона Яковлевича Малиновского. А затем, совершая рейд по тылам противника, конно-механизированная группа под командованием генерала Плиева обеспечила окружение и разгром частей 6-й немецко-фашистской армии. Малиновский писал представление о присвоении генералу Плиеву высокого звания Героя Советского Союза...
– Идем на посадку! – доложил летчик.
– Вот и хорошо, – ответил маршал.

 

ГОЛОСА УМЕРШИХ

Непроглядная и сырая тайга, лесные завалы, топи, многокилометровые болота и поросшие кустарниками каменистые сопки изнурили эскадрон. В трясинных местах к ногам лошадей привязывали мешки, набитые сеном, чтобы лошади хоть как-то смогли преодолеть непроходимые участки. Животные осунулись, на боках выпирали ребра. Ослабевшие лошади падали на колени, словно выпрашивали отдых.
Вечером в узкой лесистой долине пробираться по нагромождению камней стало невозможно. Командир эскадрона принял решение – до рассвета отдохнуть. Требовалось привести всадников и коней в порядок и разведать маршрут. Многие кони – в травмах и ссадинах. Даже Звездочка, привыкшая к лесу, расцарапала шею. Она стояла у замшелого валуна и, посматривая на Мирона, фыркала, била передней ногой, требовала воды. Но лошади покрылись потом, тяжело дышали, и поить их было рано.
Комары осатанело набрасывались на лошадей и на людей. Животных солдаты укрывали плащ-палатками, шинелями, попонами. Себе на голову набрасывали полотенца, прорезав для глаз узенькие щели. Едва закончили поить лошадей и дали им торбы с овсом, как привезли в больших термосах ужин.
После ужина майор Лунь вызвал к себе в палатку командира взвода Степу и рядовых Ефимова и Судакова.
– Садитесь, иначе затылками палатку со штырей сорвете. Росточком бог не обидел. Видал, как Судаков садится на коня, – улыбнулся майор. – Словно на мотоцикл... Два метра или больше?
– Утром сто девяносто восемь, – ответил Антон Судаков на привычный вопрос, выставив свой угловатый кадык. – К вечеру чуток меньше.
Словно для смеха, лошадь у Судакова, по кличке Дылда, была самая маленькая в эскадроне, но сильная и хорошо шла по камням.
– И ты, Степа, садись, – сказал майор, обращаясь к лейтенанту, больше не вырастешь.
Лейтенант, фамилия которого действительно была Степа, сел на свободное место рядом с майором.
В разговоре с солдатами командир умел пошутить, многих называл по имени, но приказы отдавал требовательным тоном и коротко.
– Собирайтесь в пешую разведку, – приказал он. – Цель: определить возможность продвижения эскадрона по долине. В бой с противником не вступать. Доложить мне в пять ноль-ноль. Все. Идите!
Мирон спросил:
– А кто за моей Звездочкой присмотрит?
Лейтенант незаметно толкнул локтем Мирона, а когда вышли из палатки, сказал:
– Ну что ты беспокоишься? Присмотрят. Готовься и через пять минут ко мне!
У Мирона не было часов. Он в уме считал до шестидесяти и зажимал палец. Пальцы уже в кулаке, а тут появилась Женя Лунь.
– Иду в разведку, присмотри за моей Звездочкой, – попросил Мирон.
– Все сделаю. Хочешь, одолжу портянки сухие? Ноги натрешь в сырых-то... – Женя достала из противогазной сумки фланелевые портянки. Бери, а свои оставь, я их постираю...
– Чудная! Я и сам постираю, – ответил Мирон и услышал свою фамилию. Его звал лейтенант.
– Заснул? – спросил Степа. – Все проверил: оружие, обувь?
– Вот переобуться не успел, – признался добродушно Мирон. – Не догадался сырые снять...
– Даю одну минуту! – приказал лейтенант. – А вам что, Лунь?
– Да так, ничего, – ответила Женя. – Жду, пока переобуется Ефимов, возьму мокрые портянки.
– Что за опекунство?! – рассердился лейтенант.
Женя не стала пререкаться со Степой, но и не ушла, дождалась, пока Ефимов переобуется. В сухих фланелевых портянках ногам было приятно, и в душе Мирон по-братски благодарил Женю.
...Шли разведчики быстро и почти беззвучно. Ориентиром был журчащий ручей, местами падающий с камней. Впереди пробирался лейтенант, за ним Мирон, а последним – длинный Антон. В темноте одинокий куст казался Мирону танком, а пень – часовым. Под ногами сплошные камни. Ручей петлял и местами разливался в небольшие омутки, преграждавшие путь разведчикам. На обход омутков тратилось время, которого и без того не хватало.
Вдруг кто-то фыркнул, как лошадь. Кусты зашевелились, вода булькнула, и опять тишина. Антон, наткнувшийся сзади на Мирона, чертыхнулся и, переводя дыхание, высказал свое предположение:
– Олени... Их тут много.
– Вперед! – шепнул лейтенант, словно его совершенно не интересовало, кто шарахнулся через ручей.
Где-то далеко громыхали орудия. Сколько километров прошли, разведчики определить не могли. Ручей петлял, но через три часа темнота растворилась. Сопки и деревья словно провалились. Над поросшей высокой травой равниной стелился густой волнистый туман. Вдали видны крыши больших приземистых домов. Они казались лодками на белых волнах, перевернутыми днищами вверх.
– Это казармы, – высказал предположение лейтенант Степа. – Рядовой Ефимов, притаись и продолжай наблюдение. Задача: определить численность гарнизона. – Лейтенант снял с руки часы. – Примерно в шесть часов они проснутся, и не трудно будет определить, сколько их. Ровно в семь прекращай наблюдение и возвращайся. Бери часы. А ты, Судаков, со мной.
– А вдруг это не казармы, тогда что делать? – спросил Мирон.
– Выяснить! – приказал Степа. – Главное, установить, сколько там людей? У меня время истекает, не отставай, Судаков.
– Да уж постараемся, товарищ лейтенант, – флегматично ответил Судаков. – Дорога теперь знакома.
Оставшись один, Мирон, пригнувшись, пошел вперед. Решил подойти к домам поближе. Росистая трава и гигантские лопухи до пояса. Сразу же промок насквозь. Продвинулся ненамного и вышел к забору из колючей проволоки с подвешенными сигнальными устройствами из кусков рельсов, пустых жестяных банок и листов жести. Выбрав куст, Мирон притаился там, навел бинокль на длинные дома, похожие на бараки. Отчетливо были видны три небольших дома, из которых то и дело выходили люди в белых халатах.
«Госпиталь», – заключил Мирон.
Когда развеялся туман, в бинокль стали хорошо просматриваться все строения. До них километра два. А в нескольких шагах от Мирона – большие свежевырытые ямы и кучи земли возле них. Вдруг из одной ямы высунулась рука, потом показалась голова с растрепанными женскими волосами. Вскоре голова исчезла, а рука шевелила пальцами, что-то хватала. Опять на мгновение появилась голова. Мирон догадался: человек пытается выбраться из ямы. Мирон руками разгреб землю, прополз под колючей проволокой, приблизился к куче глины. В нос ударил резкий трупный запах. Опять высунулась голова. Руки судорожно вцепились в глину. Глаза смотрели на Мирона. У него похолодело в груди.
Мирон навел бинокль на городок: не следят ли за ним? Подполз ближе. Женщина затрясла головой и выставила вперед руку с растопыренными пальцами:
– Нет! Нет! Нельзя сюда! – еле выговорила она по-русски срывающимся голосом. – Здесь смерть! Мирон с трудом пришел в себя.
– Не бойтесь... – прошептал он. – Только тихо! Не бойтесь...
– Сынок... Василек... Ты пришел за мной. Я умираю, не приближайся... Уходи... Тут смерть...
Женщина вздрогнула, глаза еще больше округлились, рот раскрылся. С приглушенным стоном она сползла вниз...
Мирон заглянул в яму и ужаснулся. Там были трупы, много трупов. В углу со склоненными головами – дети. Никто не подавал признаков жизни. Среди синюшных скелетоподобных тел он уже не смог отыскать глазами ту, которая назвала его Васильком.
Задыхаясь от смрада, Мирон шарахнулся к изгороди. Потом вскочил и побежал по камням в ту сторону, где был его эскадрон. В глазах потемнело, и он упал.
Очнулся от прикосновения чьей-то руки. Он раскрыл глаза, увидел склонившуюся над ним Женю.
– Ты что дрыхнешь на камнях? – удивленно спросила она. – Чего моргаешь, как филин? Очнись!
– Упал, вот и лежу. А где все? – Мирон вскочил. – Надо срочно спасать людей... Ты уже знаешь? Там – в яме...
– Меня за тобой послали. Срочно уходим. А больше я ничего не знаю... – сказала Женя и ловко прыгнула в седло. – Не видишь, Звездочку привела. Она соскучилась по тебе... Без повода бежала за мной. Поднимайся, тебя ждут...
Женя пустила коня в галоп. Мирон догнал ее возле крутой сопки, где хозяйственники эскадрона укрепляли на конях вьюки. Обняв голову лошади, Женя смеялась:
– Ну и разведчик...
Ефимов подъехал к старшине и сбивчиво, волнуясь, доложил о том, что видел вблизи домов, похожих на бараки.
– Давай скорее к майору! Догони и доложи...
Конь под Женей вздыбился и рванулся вперед, вытянув шею. Мирон едва успевал за всадницей. В ушах свистел ветер и, казалось, доносил голос женщины: «Сынок... Василек... Уходи... Тут смерть...»
В то предрассветное туманное утро, когда Мирон, находясь в разведке, обнаружил ямы с трупами, японский генерал-лейтенант медицинской службы Исии, руководитель специальных, тщательно засекреченных бактериологических формирований, еще находился в филиале отряда «731». Он задержался не случайно. Здесь по его «научной» методике проверялась возможность выживания женщин и детей, зараженных холерой, чумой, газовой гангреной. При активном лечении и без лечения. В филиале испытывались на людях не только бактериологическое оружие, но и удушливые газы, различные сильные яды. Генерал имел приказ: замести следы злостных преступлений. В связи с подходом Советской Армии надо было срочно ликвидировать все пункты, где бактерии испытывались на людях и животных. Лошадей, быков, собак, птиц и даже пресмыкающихся заразили и выпустили на волю...
Приказ уже отдан. Однако в маньчжурском филиале, самом удаленном от жилых районов, надежно запрятанном и прикрытом с севера непроходимыми болотами и тайгой, генерал Исии решил побывать сам. Там сосредоточены документы многолетних испытаний. Нужно вывезти их в Японию. «Научные труды» еще пригодятся. И в том же филиале оказалось отделение выживания зараженных людей. Лечила больных врач Котина. Она знает слишком много, и генерал должен убедиться, что она мертва...
В филиале не было ни радио, ни телефона. Так было нужно японскому командованию. Генерал отдал распоряжение уничтожить всех подопытных людей, в первую очередь – русского врача, забрал ценные для него бумаги, сел в единственный имевшийся в филиале грузовик, поскольку его машина сломалась, и уехал в Харбин. Он пообещал выслать специальный транспорт с охраной за персоналом и «ценным» грузом. Исии уехал в ту самую минуту, когда Мирон подползал под проволочным заграждением. В суматохе японцы не слышали звуков сигнала, доносившихся с северной стороны забора.
В то время ни Мирон, ни командир отдельного разведэскадрона майор Лунь не знали, что напали на японскую лабораторию смерти. Командование эскадроном было единого мнения: в домах барачного типа за проволочными заграждениями располагается лагерь узников. Об этом свидетельствовали ямы, наполненные трупами людей. Майор Лунь принял решение: немедленно атаковать гарнизон, уничтожить охрану и спасти узников. Доложив о принятом решении в штаб армии по радио, командир эскадрона получил ответ: «Действуй!»
Сосредоточив весь эскадрон за сопкой, майор вместе с командирами подразделений выехал ближе к объекту атаки. Нужно указать командирам, с какого рубежа и в каком направлении атаковать, согласовать действия по времени. Часа через два офицеры возвратились. Командир эскадрона приказал построиться без коней.
– Слушайте боевой приказ, – сказал майор перед строем. – Через тридцать минут атаковать гарнизон численностью до ста вражеских солдат. Предположительно мы обнаружили японский лагерь узников. Он охраняется сторожевыми постами. Гарнизон за колючей проволокой в три и четыре ряда. Наша задача...
Командир поставил каждому подразделению боевую задачу.
Взводу лейтенанта Степы было поручено сделать проход в проволочном заграждении и ударить неожиданно с фланга.
– Враг может попытаться скрыться в труднопроходимом лесу. А поэтому группе автоматчиков с одним пулеметом быть там, где Ефимов вел наблюдение, – приказал майор. – Старшим назначаю Ефимова. Майор назвал фамилии пяти солдат и вызвал Мирона из строя.
– Галопом туда, где ты видел ямы. Ни один японский солдат не должен скрыться в лесу.
– Есть! – ответил Мирон.
– По коням! – приказал командир эскадрона.
К Мирону подъехали пять кавалеристов, выделенные в его подчинение.
Мирон, хотя и робел командовать солдатами старше его по возрасту – а у одного из них на выгоревшей гимнастерке был орден Отечественной войны второй степени, – решил подражать лейтенанту Степе:
– Проверить снаряжение! И доложить!
Все солдаты послушно соскочили с коней, потрогали руками подпруги, осмотрели седла и оружие. Каждый доложил: все в порядке.
– По коням! За мной – марш! – Он произнес слово «марш», как Степа: «ар-р-р-ш!»
Меньше чем за час конная группа Ефимова прибыла на место. Лошадей оставили за кустами под охраной одного из кавалеристов. Осторожно приблизились к изгороди. Большой луг, заросший травой, был безлюден.
– Вон там, где желтеют кучи глины, ямы, а в них мертвые люди... сказал Мирон. – Одна женщина была еще живая.
– Да мы им, гадюкам! Только из травы ничего не видно, – сказал солдат с орденом. – Как стрелять из ручного пулемета? Пулеметчикам нужен видимый сектор обстрела.
– Пулеметчикам забраться на дерево! – приказал Мирон.
– Во! Видал? – торжествовал Судаков, и его кадык заходил вверх-вниз, вверх-вниз. Судаков смеялся беззвучно. – Вот тебе и позиция. Поторапливайся, Мальцев. И сапоги сними, легче на дерево забираться...
Автоматчикам Мирон приказал притаиться возле столбов изгороди. Если потребуется, они могут стрелять из-за них. Сам тоже забрался на дерево. В бинокль хорошо просматривалась даль, и он заметил идущие по дороге к домам три японских грузовика с солдатами. «Если бы чуть раньше начать атаку...» – подумал Мирон.
Автомашины остановились у ворот. Из первой вышел офицер и направился к ближнему дому. Едва офицер скрылся, как из-за небольшой высоты выскочил конный взвод Степы. Послышалось «ура!», и, словно бурный поток сквозь взорванную плотину, всадники эскадрона с обнаженными клинками устремились вперед. Слышались торопливые автоматные очереди, взрывы гранат, крики людей. Кавалеристы вихрем ворвались на территорию гарнизона, и один барак задымил. Мирон отчетливо видел блеск клинков, вздыбленных коней и панически убегающих японцев в белых халатах. Окутался дымом еще один барак, и стрельба стала затихать. Лишь изредка раздавались одиночные выстрелы и взрывы гранат.
Мирон спустился с дерева, подозвал Антона Судакова.
– Как ты думаешь, сможем мы сделать проход?
– Почему не сможем, – ответил Антон. – Выберу сук покрепче, привяжу к седлу, потом зацеплю проволоку, и рванем с Дылдой... Проволоку, может, не разорвем, но с гвоздей стянем. Вот и проход будет.
– Давай, Судаков, начинай! – приказал Мирон.
– Ничего из этого не получится! – подскочил Мальцев и напустился на Судакова. – Вот ты зацепишь крючком за проволоку, лошадь рванет, а конец этой колючки твоей Дылде по крупу или тебе по глазам...
– Короче, Мальцев, что вы предлагаете? – оборвал его Мирон. – Время дорого.
– Мудрить не надо. Провод не под током – значит, переломить можно, стал советовать бывалый солдат-фронтовик. – Бери руками и ломай. Туда-сюда, туда-сюда. Лучше, если руки в рукавицах. Хорошо бы специальные ножницы. Бывало, на спину ляжешь и длинными ножницами – чик-чик!
– Все ясно, – сказал Мирон. – К заграждению! Будем ломать, как советует Мальцев. Сделаем пролом и лошадей проведем...
– Смотри, командир, бежит кто-то! – приглушенно доложил Мальцев.
– Всем притаиться! – приказал Мирон, поймав в объективы бинокля бегущего.
Присмотрелся, убедился: удирает, прижимаясь к траве, какой-то человек в штатском. В руках маленький чемодан или портфель. Оружия не видно. В сером пиджаке, на голове шляпа. Вот он остановился, огляделся, потом шарахнулся в сторону от свежих куч земли.
Мирон решил взять беглеца в плен.
– Мальцев! Держите его на прицеле. Судаков, за мной!
Разгребая руками мшистый грунт, Мирон, распластавшись, проползал под нижним рядом проволоки, увлекая за собой Антона.
– Возьмем живым... – сказал он, тяжело дыша. – Подозрительный тип.
– Давай, давай, – подбадривал Судаков; подсовывая карабин под низко натянутую проволоку и приподнимая ее, он помогал продвигаться своему товарищу. То и дело разноголосыми набатами срабатывала примитивная сигнализация.
Наконец-то можно подняться. Беглец бросился к кустам. Длинноногий Антон перегнал Мирона и быстро настиг японца. Он сбил его прикладом с ног, и они оба исчезли в высокой траве. Когда подбежал Мирон Судаков, заломив японцу руки за спину, сидел на нем верхом.
– А где чемодан? У него что-то было в руках.
– Бросил, гад, как почуял смерть, – ответил Антон, задыхаясь в злобе. – А ну, найди чемодан!
– Коросё, коросё... – заладил японец, не зная другого русского слова. – Коросё.
Не выпуская японца из цепких рук, Судаков поднялся и поставил задержанного на ноги.
– Что в чемодане? – спросил он. – Чего трясешься?..
Мирон собирался сбить замки на чемодане, но японец страшно завизжал, выпучив глаза, словно его били.
– Что он? – удивился Мирон и легонько стукнул тупой стороной сабли по замкам.
Японец стал вырываться. Он со страхом в глазах смотрел на руки Мирона, что-то говорил по-своему, и по его тревожному виду можно было догадаться, что он не хочет, чтобы вскрывали чемодан.
– Освободи ему руки, – приказал Ефимов. – Он показывает глазами на свои карманы, ключ, что ли, предлагает.
Мирон был прав. Японец извлек из кармана ключ.
– Гляди-ка, вежливый, – сказал Судаков. – А ну, чего награбил!
В чемодане были какие-то бумаги и обернутые ватой стеклянные ампулы, которых было очень много.
– Все понятно... – вздохнул Мирон. – Не иначе как врач. Интересно, не этими ли ампулами лечил он тех женщин, которые выброшены в ямы. Давай подведем его к ямам...
Сначала японец, подталкиваемый Судаковым, шел. А когда до ям оставалось несколько метров, он присел, поднял руки и что-то выкрикивал по-своему. Судаков схватил японца за ворот и потащил к яме. Заглянув в нее, Антон отпрянул, испуганно посмотрел на Мирона.
– Там полно трупов...
– Я знаю. Покажи ему, – сказал Мирон. – Он не случайно пытался удрать.
Японец страшно визжал, упирался ногами, вырывался. Но Антон швырнул его к самому краю ямы. Японец скорчился и отполз на четвереньках, как паук.
Разгоряченная лошадь под Иваном Зайцевым всхрапывала и вскидывала головой, не хотела идти в общем строю. Может быть, она улавливала волнение молодого всадника и выражала беспокойство. Иван никогда не ходил в атаку на врага. В его воображении конница, как в кинофильме «Чапаев», должна неожиданно вырваться из укрытия в тот критический момент боя, когда пехота едва сдерживает натиск противника. А здесь какая-то неясность. Боя нет, впереди невысокая сопка, поросшая кустарником, тишина. А если с той сопки застрочит вражеский пулемет? По спине пробежал холодок. Но сопка молчала. Только слышались топот да фырканье лошадей. Эскадрон втянулся в редкий кустарник. Впереди какие-то дома. Остановка. Майор подозвал к себе заместителя по политической части. Что-то говорит ему и указывает рукой в сторону домов. Ивану Зайцеву не слышно, о чем говорит майор, но он догадывается: офицеры решают, как атаковать противника.
Зайцев все еще не верит, что будет настоящий бой. Ему кажется, что никакого противника впереди нет. А если в домах есть японцы, то посмеют ли оказать сопротивление вооруженным советским бойцам боевого эскадрона? Все будет как на занятиях на учебном поле: ворвутся в населенный пункт и конец «бою». Он не разобрал издали, какая последовала команда, но все разом выхватили из ножен шашки. Иван тоже вытащил и положил клинок на плечо тупой стороной. Левой рукой потуже затянул ремень каски.
– Рысью ар-р-р-ш! – протяжно подал команду майор, и весь эскадрон стал вытягиваться вслед за командиром. Впереди полыхнуло знамя.
Взвод лейтенанта Степы свернул влево, а эскадрон перешел на галоп и стал растекаться во все стороны веером. Зайцев, как все, поднял над головой шашку, подался вперед, отпустив повод. Справа и слева видны напряженно вытянутые лошадиные головы с раздутыми ноздрями. Какой-то конь легко обошел его, и в лицо полетели ошметья мха и сырые комья земли.
Ударили эскадронные пулеметы. Впереди суматоха. Из машин выскакивают японские солдаты. Вот уже недалеко до почерневших от времени деревянных домов. Всадник, обогнавший Зайцева, неожиданно перелетел через голову лошади, слева показались задранные кверху копыта: конь упал вместе со всадником. Из-за грузовика выскочил коротконогий японец и, выставив вперед винтовку, выстрелил, не целясь.
Иван видел, как японца сбил широкой грудью конь Жени Лунь. Второго японца, который выстрелил в Ивана, она рубанула шашкой по плечу. Но почему в груди словно что-то застряло, дышать трудно и глаза заслонило красное полотнище знамени?.. Иван хочет смахнуть с лица мягкий шелк, но полотнище все скользит и скользит по глазам, не кончается... И ничего не видно. Все красное и горячее, не хватает воздуха... Иван натягивает повод, чтобы остановить коня, но конь несет его все дальше и дальше, где совсем нечем дышать.
Очнулся Зайцев на носилках. Не мог вспомнить, что произошло с ним. Куда несут его солдаты? Хочет спросить, но не может набрать в легкие воздух: сил нет. Наконец догадался – ранен...
– Живой, товарищ капитан, – сказал солдат. – Мы принесли его к вам. Пулевое ранение в грудь.
– Заносите в палату, – ответил врач. – Осторожно!
Только теперь Иван почувствовал давящую боль в груди.
Мирон узнал убитую серую лошадь Ивана Зайцева. С нее еще не сняли залитое кровью седло. Из простреленной переметной сумки выпал перетянутый шпагатом сверток. Мирон подъехал и, не слезая с коня, поднял сверток. Он на ощупь определил, что белым лоскутком обернут тот самый женьшень, который нашел Зайцев в лесу.
Разыскивая своего командира лейтенанта Степу, Мирон увидал палатку эскадронного медицинского пункта. Ефимов, приблизившись к палатке, соскочил с лошади и несмело заглянул в нее. Иван, бледный, лежал на носилках. Он часто дышал и не открывал глаза. Его грудь была забинтована. Через толстый слой ваты и бинта сочилась кровь. Врач и два санитара были заняты другим раненым, лежавшем в углу.
– Очень больно? – тихо спросил Мирон.
Иван открыл глаза, пошевелил бледными губами, но слов не было слышно.
– Вот твой женьшень. Куда тебе положить его? Ты говорил, он от всего лечит.
Губы Ивана порозовели, в глазах блеснул слабый огонек, и он прошептал:
– Спасибо, друг...
Он зажал в руке сверток, пытаясь подсунуть его под бок.
– Выздоравливай, Зайцев, – пожелал Мирон. – А если не увидимся, пиши мне. Адрес знаешь, на разъезд Безымянный пиши.
– Напишу, – прошептал Иван. – Прощай...
– Это еще что за гость? – услышал Мирон строгий голос врача. Подежурь у дороги, машина должна подойти за ранеными. Сделай одолжение, Ефимов, – попросил врач. – Видишь, как я занят. Направь машину сюда.
– Есть, товарищ капитан медицинской службы! – ответил Мирон.
Военный врач как-то удивленно вдруг посмотрел на Ефимова и спросил:
– А как, собственно говоря, вы, голубчик, оказались на запретной территории?
– Искал своего друга, – простодушно ответил Мирон. – Кто-то сказал, что он погиб...
– Так вот, рядовой Ефимов, немедленно отправляйтесь в эскадрон. Машина, как я слышу, уже пришла. Вашего друга мы отправим без вас. – Врач снял очки и, протирая полой халата стекла, предупредил Мирона: – На то место, где был бой, не смейте ходить, там был изолятор опасно больных.
Тем временем в палатку заглянул лейтенант Степа.
– Не совсем так, доктор, – сказал он, – здесь размещалась лаборатория, где изготовлялись и испытывались на людях смертоносные бактерии. А вас, Ефимов, я разыскиваю больше часа! За самовольный уход из расположения части я всыплю вам на всю катушку! – Степа подошел к Зайцеву. – Крепись, гвардеец, еще немного, и ты будешь в госпитале... Санитарный автобус ждет...
Мирон еще раз посмотрел на Зайцева, глазами попрощался с ним и вышел из палатки. Ловко бросив себя в седло, он пришпорил Звездочку, пустил ее галопом.

Продолжение

СЕНАТОР — МРШАЛЫ ПОБЕДЫ
 

 


 

© Региональный общественный Фонд «Маршалы Победы».
® Свидетельство Минюста РФ по г. Москве.
Основан гражданами России в 2009 г.


117997, г. Москва, Нахимовский проспект, дом 32.
Телефоны: 8(916) 477 22-40; 8(499) 124 01-17
E-mail: marshal_pobeda@senat.org